Свидетель

Он стоял под моим окном так, будто это было временно. Не как человек, который пришёл — а как тот, кто пережидает. Я смотрела на него сверху, и впервые поймала себя на мысли, что мне важно не то, почему он здесь, а почему он всё ещё не уходит. Он не нервничал. Не оглядывался. Не выглядел так, будто сделал что-то спонтанное. Сигарета тлела между пальцами, дым поднимался вверх, растворяясь где-то между этажами. Я захлопнула окно, но не отошла. Сердце колотилось глухо, тяжело. Не от страха — от ощущения, что ситуация вышла из-под контроля, а я почему-то не пытаюсь вернуть его обратно. Прошло несколько секунд. Потом минута. Он всё ещё был там. Я снова приоткрыла окно. — Ты так и будешь стоять? — спросила я. Он поднял голову не сразу. Сначала затянулся. Выдохнул. Только потом посмотрел. — Пока не станет тише, — ответил он. — Где? — спросила я. Он усмехнулся, едва заметно. — В голове. Эта фраза задела сильнее, чем должна была. Я почувствовала, как внутри что-то сдвинулось — не сочувствие, нет. Скорее узнавание. Неприятное, почти стыдное. — И я здесь при чём? — спросила я. Он помолчал. Слишком долго для человека, который обычно не думает перед тем, как говорить. — Ни при чём, — сказал он наконец. — Это и есть проблема. Он затушил сигарету о бордюр, наступил на окурок носком ботинка. Движение было резким, злым. Потом он снова посмотрел на меня — снизу вверх, так, будто я была чем-то недостижимым и раздражающим одновременно. — Я не собирался приходить, — сказал он. — Если тебе от этого легче. — Не легче, — ответила я. Он кивнул. — Тогда честно. Он провёл рукой по лицу, будто стирал с себя что-то липкое. Вблизи я заметила, что он выглядит хуже, чем в ту ночь: глаза покрасневшие, под ними тени, кожа натянутая, как после бессонницы. — Мне было хреново, — сказал он. — А потом стало хуже, потому что я вспомнил тебя. Я сжала раму окна. Это не звучало как признание. Это звучало как обвинение. — Зачем? — спросила я. — Зачем ты пришёл? Он посмотрел в сторону, на дорогу, где проехала редкая машина. Фонарь мигнул, на секунду погас, потом снова загорелся. — Потому что рядом с тобой не шумит, — сказал он. — И это бесит. — Тогда тебе надо было держаться подальше, — сказала я. Он усмехнулся. На этот раз жёстко. — Я не умею. Между нами повисло молчание. Я чувствовала, как усталость накатывает волной, как внутри растёт раздражение — и вместе с ним странное желание не заканчивать этот разговор. — Ты можешь уйти, — сказала я. — Или подняться. Он поднял взгляд резко. — Ты уверена? Я не была. Но сказала: — Да. Он задержался ещё на секунду. Потом кивнул. — Тогда открой дверь. И в этот момент я поняла, что впускаю в квартиру не человека. А его состояние. — Дверь закрылась за ним слишком громко. Я вздрогнула — не от звука, а от осознания, что теперь он внутри. Квартира сразу стала меньше. Воздух — гуще. Он стоял в прихожей, не снимая куртки, будто не собирался задерживаться, и осматривался без интереса, но внимательно. Не как гость — как человек, который запоминает выходы. — Свет не включай, — сказал он. Я не спросила почему. Просто оставила всё как есть — полутень, жёлтую лампу в коридоре, тени на стенах. Он прошёл на кухню первым, будто уже знал дорогу. Сел не на стул — на край стола. Нога дёргалась, слишком быстро, слишком часто. Я заметила это сразу и тут же поймала себя на том, что отмечаю детали: руки, напряжённую челюсть, то, как он сжимает пальцы, будто боится, что они его подведут. — Ты можешь уйти, — сказал он вдруг. — Я не обижусь. — Это моя квартира, — ответила я. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было силы. — Тогда не подходи близко. Я подошла. Не назло. Не из храбрости. Просто потому, что если уж он здесь — я хотела видеть, что именно я впустила. Он пах резко. Потом. Табаком. И чем-то ещё — металлическим, химическим, от чего слегка першило в горле. Его взгляд стал рваным: то на мне, то мимо, то в одну точку, будто он пытался удержать мир в фокусе. — Сколько ты не спал? — спросила я. — Не считал. — Это заметно. — Ты всегда такая наблюдательная? — огрызнулся он. — Только когда люди разваливаются у меня на кухне. Он коротко рассмеялся — и сразу замолчал, словно этот звук причинил боль. Провёл ладонью по лицу, задержал её на глазах, на переносице. Пальцы дрожали. Не сильно — достаточно. — Мне сейчас будет хуже, — сказал он спокойно. — Просто предупреждаю. — И что мне делать? Он посмотрел на меня снизу вверх. Взгляд был мутный, но цепкий. — Ничего, — сказал он. — Не суетись. Не трогай. И не жалей. Последнее слово прозвучало почти зло. Он сполз со стола и сел на пол, прислонившись спиной к шкафу. Колени подтянул к груди, как будто это помогало удержаться. В этот момент он выглядел не опасным и не сильным — сломленным, но всё ещё контролирующим, что именно мне позволено видеть. Прошло несколько минут. Молчание стало невыносимым. Его дыхание сбивалось. Плечи подрагивали. Он то закрывал глаза, то резко открывал, будто боялся провалиться во что-то внутри себя. — Почему ты не ушла? — спросил он глухо. Я не сразу ответила. — Потому что ты бы не пришёл под окно, если бы тебе было всё равно, — сказала я. — А мне надоело делать вид, что людям вокруг меня всё равно. Он усмехнулся, но без злости. — Ты зря это сказала. — Почему? Он медленно поднял голову. Посмотрел прямо на меня. Вблизи его глаза были слишком тёмными, слишком живыми для человека, который едва держится. — Потому что теперь я это запомню. Он потянулся — не ко мне, а мимо, будто искал опору. Его рука задела моё запястье. Случайно. Но он не убрал её сразу. Касание было странным. Не интимным. Не тёплым. Скорее — проверочным. Я замерла. Он тоже. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. Не больно — но ощутимо. Как будто он проверял, настоящая ли я. — Ты тёплая, — сказал он тихо. — Это раздражает. — Тогда отпусти, — сказала я. Он не отпустил сразу. Наклонился ближе. Его лоб почти коснулся моего плеча. Я чувствовала его дыхание — неровное, горячее. Тело отреагировало раньше мыслей: по спине прошла дрожь, неприятная и притягательная одновременно. — Не сейчас, — пробормотал он. — Сейчас это единственное, что не бесит. Это не было признанием. Это было использованием. И самое мерзкое — я это понимала. Но не отдёрнула руку. Он отпустил моё запястье резко, будто обжёгся. Сразу после этого встал — слишком быстро. Его качнуло. Он ухватился за край стола, пальцы побелели от напряжения. Я сделала шаг вперёд машинально, но он сразу же поднял руку. — Не подходи, — сказал он жёстко. — Сейчас — не надо. — Ты сейчас упадёшь, — сказала я. — Это не самое худшее, что со мной случалось. Он снова сел, уже на стул. Спина была напряжена, плечи подняты, словно он всё время ждал удара. Его челюсть ходила ходуном, зубы сжимались так, будто он удерживал что-то внутри. — Ты под чем? — спросила я. Слова вырвались сами. Без обвинения. Без интонации. Он посмотрел на меня долго. Слишком долго. — А если да? — спросил он. — Тогда ты не должен быть один. Он рассмеялся — глухо, неприятно. — Ты плохо понимаешь, как это работает. Я всегда один. Просто иногда рядом кто-то есть. Он полез в карман. Я заметила это сразу. — Не здесь, — сказала я. — Я и не собирался, — ответил он. — Уже поздно. В его голосе было раздражение, но под ним — что-то другое. Паника. Сдержанная, выученная, как у человека, который знает, что волна накроет, и готовится пережить её стоя. — Тогда зачем ты пришёл? — спросила я снова. Он закрыл глаза. На секунду. Потом открыл — взгляд был мутным, будто между нами стояло стекло. — Потому что ты не задаёшь правильных вопросов, — сказал он. — И это удобно. — Это не ответ. — Это единственный, который у меня есть. Его начало трясти сильнее. Не показательно — мелко, изнутри. Он сцепил руки, вдавил их между коленями, как будто пытался удержать себя в одном куске. Я принесла воду. Поставила стакан на стол, не подавая в руки. — Пей. — Не командуй, — огрызнулся он, но через минуту всё равно потянулся. Руки дрожали так, что часть воды пролилась на стол. Он выругался тихо, зло. — Ненавижу это, — сказал он. — Что именно? — Себя в такие моменты. Это прозвучало почти честно. И от этого стало не по себе. Он замолчал. Дышал ртом. В какой-то момент его взгляд снова зацепился за меня — и задержался. Не как раньше. Не оценивающе. Словно он цеплялся. — Ты можешь просто… — начал он и замолчал. — Что? — спросила я. Он встал и подошёл ближе. Очень близко. Настолько, что я чувствовала тепло его тела и запах кожи под табаком и химией. — Просто стой, — сказал он. — Ничего не делай. Я стояла. Он не касался меня сразу. Сначала просто оказался рядом — слишком рядом. Его плечо почти упиралось в моё. Дыхание выравнивалось медленно, с усилием. Он смотрел в стену, а не на меня, будто боялся, что если посмотрит — сорвётся. Потом его рука легла мне на спину. Не ниже. Не выше. Плоско. Неловко. Это не было объятием. Это было удержанием равновесия. — Ты странная, — сказал он тихо. — Нормальные люди уходят. — А ты? — спросила я. Он усмехнулся. — А я не нормальный. Его ладонь на секунду сжалась. Не собственнически. Скорее — как у человека, который боится упасть и хватает первое, что под рукой. — Не привыкай, — сказал он. — Я в таком виде редко бываю честным. — А в каком ты честный? — спросила я. Он помолчал. — Никаком. Он отстранился первым. Резко. Как будто понял, что зашёл слишком далеко. — Я скоро уйду, — сказал он. — Не делай из этого ничего. Я посмотрела на него. — Уже поздно. Он кивнул. И в этом кивке было что-то похожее на согласие.