Après la mort

Из полного погружения в колупание и настройку очередного блока его вывело необыкновенное... безмолвие. Тишина надавила как вакуум, выталкивая воздух из лёгких. В ушах возник тонкий, сверлящий звон— фантомный звук, которым мозг пытался заполнить образовавшуюся неправильность. Кожу на затылке обдало холодом, а сердце сделало тяжёлый толчок, отозвавшийся в кончиках пальцев, всё ещё сжимающих ключ-шестигранник. Он так и замер, не сразу осмелившись поднять голову. Сначала прислушался — будто уши действительно могли найти шорох там, где его не было. Пусто. Ни привычного прерывистого шёпота, возникавшего при работе. Ни ритмичного стука трости о пол, если идея оказывалась особенно удачной и Виктору срочно требовалась доска. Исчез не просто шум. Исчезло свистящее дыхание, которое Джейс учился игнорировать годами, но которое служило ему метрономом. Теперь метроном остановился. «Ушёл?» — мелькнула мысль. Нет. Он бы услышал. Виктор не мог передвигаться тихо. Сейчас, конечно, не было ни одной задачи, требующей сидеть здесь сутками. Но он всегда предупреждал, если уходил. Иногда Джейсу приходилось буквально отрывать его от рабочего места и выталкивать в открытый мир. Свободная рука невольно потянулась к шее. Джейс принялся растирать кожу, будто внезапный прилив крови мог разогнать странное ощущение. Спина напряглась, пальцы разжались сами, выпуская так и не законченную разработку на край стола. Он с глухим хрустом затёкшего позвоночника повернулся вправо — к привычному месту. Виктор был там. Он… спал? Вырубился? Почему? Они работали всего пару часов — ничто по меркам того, сколько тот обычно обходился без перерывов. Джейс, не раздумывая встал с предательским скрипом стула, отчего резко остановился, боясь спугнуть невидимое, и жадно вслушался в пространство угла, где сидел Виктор. В этой звенящей пустоте стук собственного сердца казался ему гонгом. Он ждал, что тот вздрогнет, пробурчит что-то спросонья или хотя бы сменит позу, но темнота оставалась монолитной. В одно мгновение жар работающих печей перестал существовать. Страх, липкий и необъяснимый, пополз вверх по позвоночнику, заставляя его двигаться медленнее, чем он планировал, словно он приближался не к человеку, а к опасной тайне. Виктор не просто дремал; он рухнул на стол, словно у него разом перерезали все нити, удерживающие тело в вертикальном положении. Голова лежала на согнутой руке под неестественным углом, а пальцы правой руки в тонкой перчатке всё еще сжимали грифель карандаша, оставив на чертеже длинную, рваную черту — след внезапного падения. Джейс посмотрел на кончик. Тот всё ещё был зажат в пальцах, но сами конечности были белее бумаги, на которой лежали. Виктор никогда не бросал инструменты. Он мог забыть поесть, мог не спать сутки, мог выпадать из реальности, но карандаши и перья всегда возвращались в стакан или за ухо. Эта линия на бумаге была предупреждением. В Пилтовере Виктора называли «Железным помощником», «Гением из Зауна», но здесь, в полумраке, он выглядел как чертеж, который забыли дорисовать. Грудь вздымалась настолько призрачно, что он походил на искусную восковую копию самого себя. Глядя на эту неподвижную спину, Джейс вдруг осознал пугающую вещь: он не знал, о чём Виктор думал в последнюю секунду перед тем, как уронить голову на руки. Впервые за годы их мастерская превратилась из общего разума в две изолированные системы, одна из которых, кажется, выдала критическую ошибку. Джейс уже собирался коснуться его плеча, готовый разрушить хрупкий купол сна и разделить свою тревогу на двоих. Но рука замерла на полпути. Разбудив его, он сделает это реальным. Что было за «этим» он не знал. Ему казалось, что если он сократит эти последние сантиметры, то рука пройдет сквозь Виктора, как сквозь дым. Он сжал кулак чтобы не сделать что-то не обдуманное и отступил обратно, оставляя того в блаженном неведении. Или себя. Он малодушно порадовался темноте угла — в ней ещё можно было верить, что Виктор просто устал. Тревога набатом зазвучала где-то в глубине души, возвещая о дисбалансе в его устоявшемся мире. Смутное предчувствие, словно росток, начало пускать корни в плоти. Джейс попытался вырвать его — разве могло случиться что-то непоправимое, когда всего минуту назад все было в порядке? Да, в последнее время синяки под глазами Виктора стали глубже, а общий вид — болезненно истощённым. Но ведь они шли к цели. И разве кто-то из них умел вовремя останавливаться? *** Мир не рухнул в одночасье. Он рассыпался мелкой стеклянной крошкой, которую Джейс продолжал вдыхать следующие часы. Он не помнил что произошло, не помнил, как его выводили из задымленного зала. Был свет. Ослепительный, выжигающий сетчатку всполох, который смял пространство. Единственное, что Джейс помнил, как рванулся вперед — не к выходу, а вглубь, туда, где за секунду до этого видел согбенный силуэт. Но вместо тепла человеческого тела его встретил только бетонный крошево и рев пламени. Его мир сузился до лиц, бланков и расспросов автоматически сменяющих друг друга. Череда вопросов, конвейер формальности, уточнения, бумага, перья — всё двигалось в беспрерывном, зацикленном цикле. Однообразно, но с едва уловимыми искажениями. Джейса затягивало в этот механический танец, где воля подменялась алгоритмом. Монотонный голос бубнил о «необходимых процедурах», но слова разбивались о гулкий пульс, отдававшийся писком в висках. Следователь что-то спрашивал, его губы шевелились, как створки неисправного клапана. Джейс смотрел на пятно на его манжете и думал о том, что это пятно — самая реальная вещь в комнате. Оно было осязаемым, в отличие от слов «соболезнования» и «протокол». Его пальцы метнулись к собственному воротнику, но он ничего не смог сделать, кроме как смять его ещё сильнее. Джейс попытался выпрямиться, принять осанку Советника, но гордость и достоинство покинули его вместе с силами. Каждое движение отзывалось, напоминая о том, что он больше не целое — он всего лишь собран из разрозненных осколков, едва удерживаемых бинтами. Главное — отвечать правильно. Не честно, не точно, а именно правильно. Так, чтобы больше не задавали вопросов. Так, чтобы это поскорее закончилось. —...Мистер Талис, распишитесь вот здесь, пожалуйста... — Прямо перед глазами возникла ручка. Он взял её не сразу. Прежде чем начать писать, провёл большим пальцем по пластику, проверяя, настоящая ли она. Её протянул миротворец, который его опрашивал, то ли… допрашивал? Он сейчас ни в чем не мог быть уверен. Подпись вышла смазанная, неровная, пятка отбивала нервную дробь. Он, вероятно, и без этого выглядит потрёпанным и потерянным. — Благодарим вас за сотрудничество. Ваш вклад в расследование неоценим. Следователь отодвинул бумагу, и на мгновение Джейс заметил прикрепленную к делу фотографию Виктора — ту самую, из архивов Академии, где он ещё без трости, с глазами, полными невыносимого, голодного блеска. Джейс уже разомкнул сухие губы, и первый звук — едва слышный, сиплый — сорвался с языка. «Можно ли… увидеть его?» Но просьба так и не была задана до конца. Она разбилась о стену запрета, превратившись в беззвучный выдох. Он плотно сжал челюсти. Нет. Нельзя. Спросить — значило признать, что он не знает. Спросить — значило услышать ответ, к которому он не был готов. Это было лишь хлипким плотом, за который он цеплялся, чтобы не пойти ко дну. Но что, если этот путь — не спасение, а медленное предательство самого себя? Джейс оборвал это на зародыше. Не время. Сейчас это не имело значения. Неловкое движение — и повязка сползла, бесцеремонно потревожив наспех наложенные швы. Рану обожгло сухим, кусачим жаром; грубая ткань одежды впилась в поврежденную кожу, как наждак. Джейс зажмурился до цветных пятен перед глазами и глухо, сквозь зубы, выругался. Он чувствовал себя хрупким карточным домиком, который рассыпается от каждого вдоха. Пальцы разжимал по одному, считая про себя, как при затяжной судороге, боясь, что если отпустит резко, то просто развалится на куски. Он снова поморщился и через рубашку попытался вслепую сдвинуть бинты на место. Под ладонью прощупывался неровный ком сбившейся марли — горячий, тяжелый и липкий. Джейса захлестнула внезапная волна омерзения. Он грубо дернул слой вверх, игнорируя вспышку жгучей боли, лишь бы избавиться от ощущения этой сползающей, вновь пропитанной кровью «брони». Следователь едва заметно вскинул бровь, фиксируя каждое его лихорадочное движение в своем личном протоколе, но промолчал. На другом конце комнаты сотрудник демонстративно отвернулся к окну, вычеркивая себя из списка свидетелей этой жалкой сцены. В какой-то момент Джейсу захотелось просто содрать повязку — выдрать её вместе с мясом и швами. Лишь бы перебить этот назойливый ритм в ране, тикающий, как часовой механизм бомбы, напоминая о каждой секунде «после». Перестать быть. Раствориться. Прекратить играть в эту фальшивую пьесу под названием «нормальность». Грязь на руке, не смывшаяся даже после яростного трения кожи до красноты, мелькнула, как зловещее напоминание. Ногти оставили на ладонях четыре белых полумесяца, но дискомфорт был слишком слабым, чтобы перебить гул в голове. Он начал было машинально оттирать ладонь о брюки, но оборвал жест на середине. Рука замерла, едва коснувшись дорогой ткани. Это секундное замешательство выдало его с потрохами: он всё ещё видел на своей коже то, чего там быть не могло. Джейс с усилием опустил руку вдоль тела, заставляя одеревеневшие мышцы расслабиться. Метки. Не на коже — на всём, что осталось после. Опросную наспех обустроили в старом кабинете, достаточно далеко от эпицентра, чтобы запах гари не мешал протоколу. Здесь царила стерильная тишина, в которой гул вентиляции казался ревом турбин, а скрежет принтера вгрызался в барабанные перепонки. Этот механический шум был единственным, что помогало сосредоточиться хоть на чем-то. Его взгляд застыл на извилистой трещине в полу — бездонный разлом в самой реальности. Лампа била в глаза, отражаясь от полировки стола слепящим пятном. Разум усердно выстраивал баррикады: он отказывался понимать, почему плоть пылает, откуда под ногтями взялось это тёмное, чужеродное... нечто. Пока у ужаса не было имени и формы, оставался призрачный шанс, что всё это — лишь чудовищная ошибка. Стоило произнести слово вслух — и мир окончательно остановился бы в своем новом, изуродованном виде. Просто не думать. Это ведь должно быть легко? В воздухе висел застарелый запах дешёвого табака, исходивший от следователя. Джейс шумно выдохнул сквозь ноздри и вцепился взглядом в щербинку на краю стола. Этот крошечный изъян был единственной вещью в комнате, ничего от него не требующей. Ни ответов, ни алиби, ни скорби. На столе стоял стакан с водой. Поверхность подернулась тонкой пленкой пыли; никто к нему не притронулся. Один из офицеров мазнул по Джейсу тяжелым взором и тут же спрятался за бумагами. Другой вздрогнул от визга принтера, выплюнувшего очередную страницу, и поспешно отошёл к окну. В этой суете читался вердикт: Джейс шёл по канату над бездной, и любая случайная эмоция могла стать фатальной. Время утратило линейность. Минуты просачивались сквозь пальцы, оставляя на коже фосфоресцирующий след пустоты. Каждый шорох растягивался, каждый блик впивался под веки. Реальность выделила его в отдельную, замершую зону, где не было начала и конца. Тихий ход часов на руке превратился в удары молота. Пятнадцать секунд — короткий отрезок, ставший непреодолимой дистанцией. Прошло ещё тридцать семь минут — по крайней мере так говорил циферблат, — прежде чем его отпустили, всунув в онемевшие пальцы копию протокола. Джейс взял бумагу, не глядя: знать, во что превратилась жизнь на официальном бланке, он не хотел. Он попытался встать, но тело отозвалось с задержкой, словно он управлял громоздким, плохо откалиброванным механизмом. Парадокс: он, «Золотой мальчик Пилтовера», символ будущего, сейчас не мог справиться даже с гравитацией собственных конечностей. Щелчок двери ударил раскатом грома, и тут же схлопнулся в едва различимый шепот, точно сама вселенная дала сбой и отмотала запись назад. Принтер за плечом сорвался в бешеной, ускоренной петле, не желая отпускать его. Любое переставление ног отдавалось истомой в костях. Усталость пройдёт, в отличие от всего остального. Справа сухо щелкнул замок — кто-то вошёл или вышел, не глядя на Джейса, но он кожей почувствовал это движение. За спиной раздался чей-то топот, и эхо испуганно метнулось по переходу. Пространство жило своей жизнью. Коридор Академии казался бесконечным зеркальным лабиринтом. Под ногами хрустело немногочисленное дорогое витражное стекло — осколки былой эпохи, превратившиеся в острый мусор. По пути он старательно выстраивал в себе глухую стену, кирпич за кирпичом, отгораживаясь от картинок произошедшего. Стоило какому-то случайному звуку или запаху пробить брешь в этой хлипкой обороне, как он тут же заделывал её первым попавшимся мусором: планами на недалекое будущее, списком старых дел, бессмысленным подсчётом трещин на потолке. Коридор по которому он двигался, больше не вёл к триумфу; он превратился в туннель, соединяющий одни руины с другими. Нужно было забить голову шумом. Любым. Лишь бы не оставить памяти ни единого шанса прорваться. Хлопок допросной стоял в ушах до того момента, пока он не начал приближаться обратно к месту происшествия. Джейс автоматически замедлился, подстраиваясь под привычный, парный ритм ходьбы человека, обычно сопровождающего его. Тело знало лучше головы. Привычка оказалась сильнее памяти — и оттого особенно болезненной, когда осознание догнало движение. Скорость мгновенно увеличилась, словно с достаточным усердием он мог бы убежать от этой инерции прошлого. На подходе остатки запаха разрушений, пепла и холодного металла ударили в лицо, разом обнажив фальшь его попыток. Казалось, сам воздух впитал память о том, что он так отчаянно пытался вытеснить. Джейс втянул этот убойный коктейль и до боли стиснул челюсти. Пальцы непроизвольно сжались, и он поспешно спрятал конечности за спину. Ликвидацию последствий начали быстро, и в прямом, и переносном смысле. Об атаке напоминали только трещины да отсутствие разбитых окон от ударной волны в переходах. Академия превратилась в гудящий улей: офицеры Пилтовера оцепили периметр, пожарные тушили немногочисленный огонь, а медики пытались спасти тех, кому ещё можно было помочь. Не всем смогут. Джейс остановился, не доходя нескольких метров до ленты, и впервые за весь день сознательно отвёл взгляд. Упёрся глазами в собственные ботинки, отмечая царапину на носке, которой раньше не было. Просто не думать. Неизвестно сколько он бы ещё так простоял, болтаясь где-то между, если бы его случайно не задели плечом. Бесцеремонное вторжение в личное пространство вызвало удушливую ярость. Реакция была практически звериной: плечи налились свинцом, ноги приготовились к рывку. Короткий спазм в кисти — и жёсткая блокировка. Он перехватил импульс прежде, чем пальцы успели согнуться. Контроль превыше всего. Джейса прошил холодный ужас от самого себя — от этого первобытного оскала внутри, жажды догнать и ударить незнакомца. И на миг это показалось ужасно простым. Он вырвал руку из-за спины и с силой, почти до боли, растёр лицо, пытаясь прийти в чувства. Внутренний приказ «отставить» сработал не сразу. Он стоял неподвижно, пока злоба не начала догорать до пепла. Сердце всё равно сделало лишний, болезненный удар, прежде чем подчиниться. Адреналиновый жар схлынул, оставив после себя ледяное опустошение. Мышцы ещё помнили команду к бою — дрожали, тянули, — но воля была парализована. Сделать шаг — значило сорваться. Замереть — единственный способ сохранить остатки себя. Пришло пугающее понимание: он боится не самого шага, а того чудовища, в которое превратится, едва переступив черту. Один метр вперёд — и пространство перед ним сгустилось как вязкий кисель, став почти осязаемым. Тяжесть давила, предчувствие чего-то безымянного сковывало движение. Он спросил сам себя, готов ли сделать следующий бросок. Внутренний голос, обычно громкий, теперь едва прошептал: нет. Лучше замереть здесь, на этой границе, пока она не превратилась в пропасть. Там всё равно ничего нет. Больше нет. Сунул кулаки в карманы, чтобы унять тремор. Эта остановка может стать последней. Если он замрет сейчас, то просто исчезнет. Сдвинул ногу ещё на полшага доказывая что может, что он не трус, — и тут же остановился, словно сам себя поймал за руку. — Мистер Талис, посторонним проход воспрещён, — раздалось откуда-то сбоку. Голос был будничным, почти скучающим. «Посторонним?» — это слово ударило в лицо сильнее, чем запах гари. Джейс резко обернулся, едва не потеряв равновесие. Перед ним стоял офицер; копоть на его лице смешалась с потом, превратив кожу в серую маску, но голос оставался безупречно официальным. Он стоял на фоне обрывка синей ленты, которая нелепо трепетала на сквозняке. За его спиной, там, где раньше был вход в Зал Совета, теперь зияла прореха в самой реальности, заполненная едким, ядовитым маревом. Там, где раньше тянулись изящные золоченые арки, теперь зияли рваные раны обнаженной арматуры, похожие на вывернутые ребра. От привычного блеска не осталось и следа. Он строил эти стены. Он вдыхал жизнь в эти камни. Фантомная тяжесть молота в руке стала почти невыносимой, хотя его ладони были пусты. Теперь он стоял перед ними как нищий, выпрашивающий крохи информации о собственной жизни. — Я... я член Совета, — наконец выдавил Джейс. Собственные слова показались ему листьями, горящими на пепелище. Слова, раньше открывающие любые двери, теперь просто тонули, не вызывая даже тени уважения на лице миротворца. Кем он был теперь, когда сам фундамент его мира превратился в щебень? — Распоряжение чрезвычайного комитета, сэр. — Офицер смотрел не на него, а куда-то в район плеча Джейса, точно тот уже стал частью пейзажа. — Идут следственные действия. Опасность обрушения. Пожалуйста, отойдите за периметр. Миротворец с перелистнул страницу в планшете. Этот звук — звук канцелярской бумаги посреди кладбища надежд — ударил сильнее, чем грохот взрыва. Пилтовер уже перемалывал трагедию в отчёты, превращая живую боль в статистику перекрытий. Джейс механически кивнул и отступил. Зацепившись пяткой за выбоину в полу, он не задумываясь перешагнул её — с той нелепой осторожностью, будто она была важным препятствием. Невидимая тяжесть легла на плечи, мягко, но властно толкая назад. Сама атмосфера диктовала ему маршрут, лишая выбора. Каждое движение казалось странным гибридом: импульс был его, но исполнение принадлежало кому-то другому. Он перестал понимать, где заканчивается его воля и начинается чужая. Вдох стал ошибкой. Лёгкие обожгло смесью горелой ткани и озона, но хуже всего был сладковатый шлейф, пробравшийся под кожу и завязавший желудок узлом. Так пахнет катастрофа, у которой уже нет свидетелей. Так пахнет конец каждого. Остатки приказов и различных выкриков о помощи практически сошли на нет. Ещё один офицер слева на мгновение оторвался от рапорта — скользнул по Джейсу, как сканер, и снова утонул в бумагах. Медик справа медленно двигал носилки, очерчивая ими невидимую границу. Треснувшее покрытие множило шорохи, разнося их по округе как предостережение. Любой звук — упавшая папка или скрип подошв — бил по нервам. Наверное, Джейсу стоило уйти отсюда сейчас — всех зевак начинали прогонять, чтобы не мешались. Сколько вообще прошло времени? Минута, час, день? Солнце, начавшее лениво цепляться за рамы, было свидетельством о восходе. Около четырех утра, может, пять. Слишком рано, чтобы уйти, слишком рано, чтобы прийти. Разум усердно пытался тасовать варианты, как засаленную колоду. «Уйти сейчас — признать поражение. Остаться — пойти на смертельную угрозу. Оба пути ведут в пропасть.» Ни один ответ не приносил облегчения. Мир вокруг сжался до размеров клетки: все пугающе близко, но при этом абсолютно недосягаемо. Ни то, ни другое он не мог сделать. Не сейчас. Не когда-либо ещё. *** Дверь открылась с мягким, почти вежливым щелчком — слишком вежливым для того, что ждало внутри. Лаборатория была в полном хаосе — следствие его попыток заставить систему работать, игнорируя всё остальное... Не вышло. Вдох застрял в трахее острым прутом, напоминающим о собственной беспомощности. Прошлое ударило под дых, выбивая остатки воздуха. А в голову предательски ворвались воспоминания, не спрашивая разрешения. Металлические запчасти впивались в пальцы, оставляя после себя маленькие кратеры, исчезающие через пару секунд. Различные предметы скатывались со стола, глухо ударяясь о покрытие и разлетаясь по углам. Резкие движения делали бумагу смертоносным оружием — но она лишь слегка задела запястье. Чужие глаза под фиолетовыми веками судорожно искали опору в пустоте — слишком знакомый оттенок, чтобы не узнать. Сквозь зубы прорывались сгустки крови. Мышцы горели, словно в лихорадочном жаре, а по щекам градом катилось что-то... мокрое. Лёгкая царапина заживёт за пару дней. Выдох. Пальцы сами по себе прошлись по ране. Но что-то в комнате не поддавалось объяснению. Сквозь слой пыли и битого стекла на краю стола проступало тёмное пятно. Это не была кровь или смазка — матовый след напоминал застывший наплыв расплавленного металла. Это не было похоже на нагар от взрыва. Скорее на след от ожога, который оставил кто-то... живой. Когда Джейс коснулся его, поверхность ответила мертвенным морозом, но глубоко внутри отозвалась едва уловимая дрожь, будто под пальцем забился чужой пульс. Холод от пятна был не температурным, а… экзистенциальным. Он отдернул руку, словно от электрического разряда. Кожу в месте касания покалывало, а в глазах на мгновение вспыхнул фиолетовый шум. Он не знал ни одного процесса, который оставлял бы подобный след. Это не должно существовать. Мысль вспыхнула — и он тут же её погасил, как опасный разряд. Джейс зажмурился, встряхивая голову. Усталость. Это просто галлюцинации от недосыпа и шока. Ему нужно было занять руки, и как можно скорее. Безделие открывало дверь для воспоминаний, которые только и ждали повода, чтобы наброситься и разорвать его на части. *** Копию папки, которую ему предоставили после опроса-допроса, он отложил от греха подальше. Возможно, стоило хотя бы посмотреть под чем он поставил подписи? *** Бардак был осязаемым, и Джейс воевал с ним единственным доступным способом. Пружины норовили выстрелить из пальцев, бусины укатывались в тень под стеллажами. Он ловил их наугад, прижимал к столу, возвращал обратно — одну за другой, пока поверхность не становилась ровной, безопасной. Выравнивал детали, даже когда между ними не было нужды в симметрии. Останавливался. Проверял. В этом не было смысла — и именно поэтому он продолжал. Он не мог контролировать произошедшее. Зато мог точно знать, где лежит каждая чёртова шестерёнка. *** Рабочее место стало идеально чистым — мертвенно чистым, как никогда до этого. Каждая вещь легла на свое законное место, каждая книга расставлена по алфавиту, каждая деталь отсортирована по размеру. Джейс дважды прошёлся вдоль стола, проверяя, не выступает ли что-нибудь за край. Сдвинул одну из книг — корешок на долю дюйма выбивался из общего ряда. В этом маленьком квадрате пространства хаос был побежден. Он выпрямился и окинул взглядом плоды своего труда. На миг мелькнула безумная надежда: если он добьется идеального порядка, реальность послушно «исправится», вернётся в прежнее русло. Но тишина была неумолима; она давила на виски, вытесняя воздух. Постепенно вырастающая стопка заметилась не сразу. Всё началось с первого конверта. Он лежал на краю — белый прямоугольник, оскверняющий достигнутую гармонию. Затерянный среди бесполезных рапортов, он не привлекал внимания, пока Джейс не зацепил его локтем, потянувшись за синькой. Легчайший шорох пустотелого конверта прозвучал в тишине мастерской оглушительно громко. Джейс взял его. Конверт перекочевывал из одной руки в другую, переворачивался. Он выровнял его по невидимым линиям на столешнице — бессмысленный ритуал, чтобы унять дрожь в коленях. Провел по гербовой печати. Машинальное движение. В груди кольнуло: раньше такие бумаги они вскрывали вдвоем, соревнуясь в сарказме над бюрократией. Под бумагой скрывалось несколько страниц, стянутых скрепкой. Короткий взгляд в заголовок. Отчёт. Безжизненные формулировки, выверенные и обезличенные, словно написанные машиной: «Инцидент», «ущерб имуществу», «фатальный исход». Взгляд метался по тексту, цепляясь за сухие термины и теряя смысл происходящего. Джейс искал имя. Там, где должна была быть его суть, зияла пустота официальных слов. Он с силой прочертил ногтем строку, пытаясь буквально выцарапать, выдавить знакомые буквы из плотной бумаги. Ноготь надломился, в подушечке вспыхнула резкая, отрезвляющая боль. Он отдёрнул руку, глядя на маленькую капельку крови, испачкавшую край документа. Имени не было. Перечитал абзац ещё раз. Затем — предыдущий. Формулировки были безупречно точны и при этом странно уклончивы, словно автор намеренно обходил саму суть произошедшего. Причина гибели обозначалась как «несовместимые с жизнью травмы в результате обрушения». Ни уточнений. Ни слова о характере повреждений. Это было слишком аккуратно. Слишком… стерильно для взрыва, который он видел своими глазами. Джейс закрыл папку. В животе завязался тугой узел. Спустя пару минут дверь вновь отворилась, впустив гам пришедших студентов за стенами. На столе материализовался второй конверт. Его доставили в тишине и бросили рядом, совершенно не заботясь о том, мешает он или нет. Следом возник третий. Джейс послушно отодвинул чертёжный набор, освобождая место. Кипа бумаг росла, захватывая пространство и бесцеремонно вытесняя инструменты, уступая место мёртвой типографской белизне. Стол медленно терялл своё назначение, превращаясь в постамент для бюрократического надгробия. — Это стандартные процедуры, — произнёс секретарь за его спиной. Спокойно. Почти извиняясь. — Нужно закрыть до конца недели. Джейс кивнул, не оборачиваясь. Слова долетели до него будто сквозь толщу воды. Мастерская больше не была его крепостью. Она превратилась в перевалочный пункт между тем, кем он был, и тем, что от него требовал Пилтовер. Он смотрел на стопку конвертов и понимал: каждая подпись — это гвоздь в крышку гроба их общего дела. Но рука тянулась к перу сама, потому что чернила были единственной жидкостью, которую он ещё мог контролировать. Перо, то самое — с гладким корпусом, которое Виктор всегда считал самым удобным для длительных расчетов. Как оно оказалось на его столе? Он не помнил, как и где взял его. Оно ещё хранило тепло — или это была лишь его собственная лихорадка? Джейс сжал перо слишком сильно; жалобный хруст отозвался в ушах хрипом ломающихся костей. Виктор всегда держал его иначе — выше, почти невесомо. Он же вцепился в него, как в рукоять молота, пытаясь выжать из себя согласие с текстом на бланках. Жидкость легла на бумагу неуверенно, линия дрогнула, превращаясь в ломаную кардиограмму. Подпись получилась чужой. Будто её поставил не человек, а чиновник, занявший его тело. Перелистнул страницу. Затем ещё одну. Где-то в середине текста взгляд зацепился за фразу — «лабораторное помещение №…». Пальцы непроизвольно сжались, оставляя на листе уродливые заломы. Он тут же ослабил хватку, разглаживая бумагу ладонью, беззвучно извиняясь перед неодушевленным предметом. — Здесь краткий отчёт по восстановлению. И рапорт службы безопасности, — над плечом легла очередная папка. Джейс подписывал, даже не вникая в смысл строк. Страница за страницей. Скрепка, подпись, следующая. Монотонность убаюкивала. Думать не требовалось — всё свелось к заученным повторам. Где-то на краю сознания мелькнуло осознание: так проще. Пока рука движется, выводя петли, пока он ставит печати — от него больше ничего не требуется. Не нужно кричать, не нужно искать правду, не нужно помнить. Мысль была настолько отвратительной, что он тут же вытеснил её, сосредоточившись на кончике пера. Перо скрипело по бумаге, и каждый росчерк казался Джейсу звуком лопающейся струны. Он ставил свою фамилию — Талис, Талис, Талис — под актами о списании оборудования, которое они собирали вместе. Это было похоже на то, как если бы он собственноручно вычеркивал имя Виктора из истории Пилтовера, заменяя его инвентарными номерами. Секретарь за спиной молчал, не задавая вопросов, не издавая ни звука, боясь спугнуть этот механический транс. Пятно расплылось в графе для даты. Джейс тупо смотрел на кляксу, пытаясь осознать суть ошибки. Секунду спустя он методично перечеркнул её и расписался чуть ниже — на этот раз рука была тверже, ожесточеннее. — Прошу прощения, — бросил он в пустоту, не дождавшись замечания. — Пустяки, — последовал такой же безжизненный ответ. Когда последняя бумага была подписана, стол вновь опустел — секретарь быстро собрал «урожай». Джейс поспешно отодвинул оставшуюся стопку в сторону, словно это были радиоактивные отходы, готовые отравить его без должного ухода. Перо так и осталось зажатым между пальцами, надавливая на свежую мозоль. Он задержал на нем взгляд, прежде чем положить — идеально ровно, параллельно кромке стола. Джейс боялся, что если он отпустит перо неровно, то мир окончательно рухнет. Этот жест был частью прошлой жизни. Раньше тишину после него всегда прерывал хромающий звук шагов или ворчание о том, что перья нужно класть в держатель, иначе чернила высохнут. Ничего не последовало. Самым странным было не это. Странным было то, что существование действительно продолжалось — так, будто ничего не произошло. Окружающий мир гудел, занятый своими делами. А Джейс всё не находил сил подняться, застряв в той точке, где документы иссякли, но тяжесть никуда не делась. Осознание пришло коротким, болезненным толчком. Все эти отчёты, печати и громкие заголовки о восстановлении не склеивали осколки прежней жизни — они подменяли её новой. Если он не нарушит молчание, если примет эти правила игры, то в конце концов окажется в реальности, где константа всей его жизни будет стёрта навсегда. Эта было настолько невыносимо, что в душе, на месте отрицания, внезапно полыхнуло что-то горячее, обжигающе. Не просто отрицание. А ярость творца, увидевшего, как его шедевр стирают ластиком, выдавая это за уборку. С пера стекла капля чернил, размазавшись по столу. Джейс не вытер её, оставив засыхать.