Après la mort

Время растекалось, как густой мед. Джейс не знал, сколько прошло часов, минут — или дней. Он попробовал распрямиться, пытаясь сбросить с плеч тяжесть невидимого гнёта. Пальцы онемели — он разжал их с трудом, по одному. Раздался едва слышный хруст, похожий на треск ломающейся кости. Джейс не сразу понял, что это стакан. Тонкая паутина трещин мгновенно окутала прозрачные стенки, а одна из них — самая глубокая — прошла прямо под его большим пальцем. Когда он успел сжать его с такой силой? Он слегка дотронулся до острого края, и в ушах возник звон — высокий, кристально чистый, будто звук пробивался сквозь толщу воды. Острая грань укусила палец. Боль была тонкой и холодной, почти вежливой, но уже через мгновение она сменилась пульсирующим, злым жаром. На прозрачной поверхности остался неаккуратный алый мазок, выглядящий на фоне стерильного порядка стола чем-то глубоко непристойным. Пустяки, — отозвалось где-то на периферии сознания, без интереса и без тревоги. Но стоило ему глубже втянуть носом воздух, как покой треснул. Из углов, забитых металлом, потянуло едким запахом мела и колючим ароматом озона — вечными спутниками их ночных прорывов. Этот запах, когда-то обещавший результат, теперь пах только утратой. Он впивался в лёгкие, выжигая фантомное спокойствие и напоминая о каждой неверно начерченной линии на той самой доске. Кожа на лице стала неприятно чесаться и колоться: отросшая щетина была лучшим свидетельством того, что время, пусть и нехотя, продолжало свой ход. Рана на груди наконец начала затягиваться. Необходимость в бесконечных перевязках отпала, оставив после себя струпья и странное чувство неправильности. Он знал это ощущение. Когда что-то шло не так, оставалось только проверить систему. Джейс попытался удержать себя в ежовых рукавицах, проверяя базовые функции: ровно ли держится спина, руки не дрожат, дыхание под контролем. Тело повело себя безупречно, отточено, словно в замедленной съёмке. Раньше этого было достаточно. Но внутри, за этой идеальной маской, стояла липкая, густая тишина — не передышка, а вакуум. Мысли скользили по поверхности сознания, как тени, не цепляясь за суть. Это было идеальное состояние: не развалиться сейчас и не чувствовать ничего дальше. Один из малых стабилизаторов на дальнем верстаке начал издавать едва слышный, неритмичный треск. Раньше Виктор поправил бы его одним движением ключа, даже не прерывая размышлений. Теперь этот звук вгрызался в тишину, как метроном, отсчитывающий время до окончательного распада их общего мира. Джейс смотрел на прибор, но рука не поднималась его починить. Исправить это — значило признать, что теперь всё придется исправлять в одиночку. Жжение в глазах было знакомым — далеко не впервые он сидел за работой без вылазок. Однако раскалывающаяся голова упорно мешала сосредоточиться. На чем, он не знал. Приглушённое свечение лампы лишь усиливало раздражение и желание всё бросить. Потянулся к лампе, убавил яркость — и почти сразу вернул всё обратно, не запомнив, зачем вообще к ней тянулся. Неважно. Перерыв? Звучит неплохо, всё равно ничего срочно нет. Джейс хмыкнул с расцветающей на лице ироничной усмешкой. Отрицать очевидное было по своему мазохистски забавно. Игнорировать пустоту в центре комнаты стало его главным талантом. Он мотнул головой, будто это поможет выбить всю дурь. Из-под локтя выскользнул лист, и он автоматически схватил его в процессе падения, слегка покачнувшись от резкого движения. С хлопком ударившейся ладони о стол, скрежетом сдвинутого стула, Джейс встал, хрустнув спиной. Он остановился перед зеркальной поверхностью одного из шкафов. Отражение было чужим: серые тени под глазами, плотно сжатые губы. Джейс медленно, почти болезненно, расправил плечи и застегнул верхнюю пуговицу жилета. Этот жест был похож на защелкивание наручников. Он не выходил наружу — он выходил на арену. Если задержаться ещё хоть на секунду — он останется тут, — мелькнуло на уровне импульса. За два моргания он преодолел расстояние. Знакомый ключ скользнул в ладонь, стянутый с крючка около выхода. Холодный металл нагрелся практически сразу от температуры тела. Приветственный скрип прозвучал издевкой. Джейс машинально отметил: «смазать петли», цепляясь за привычную логику механика, чтобы не смотреть в дверной проем. Дверь распахнулась, обнажив реальность, ставшую враждебной. Резкий свет ламп в коридоре ударил наотмашь, а воздух, прежде родной и живой, стал дистиллированным, выхолощенным; из него исчез тот металлический привкус искр. Он ещё раз приподнял плечи, собираясь сделать первый шаг наружу, и едва заметно дернулся — словно мир за пределами мастерской тянул к себе с силой, к которой он был не готов. Мысленно дал себе оплеуху, чтобы собраться. Он не может позволить себе закрыться здесь. Нагретый ключ откликнулся приятным теплом, то ли отзываясь, то ли также потеряв другого владельца. Джейс сунул его в нагрудный карман жилетки. Прикосновение металла сквозь одежду было единственным, что давало ложное чувство безопасности. Коридоры Академии завязывались в бесконечные петли. Каждый шаг отдавался сухим хрустом в коленях — будто суставы забились мелкой гранитной крошкой. Стук собственных каблуков пульсировал в висках, выбивая раздражающий ритм. Он переставлял ноги механически, с ужасающим чувством, что превратился в марионетку, чьими нитями управляет кто-то чужой, стоящий за спиной. Вдруг реальность просто «перещелкнулась», как заевший кадр в проекторе. Стоило переступить порог, как в уши мгновенно ворвался тихий гул учащихся. Вероятно, он удачно попал в перерыв между пар. Сотрудники медленно брели в кафетерий. Голоса приглушены, смех — задушен. Казалось, они боялись нарушить царившую тишину, боялись привлечь внимание к тому, что жизнь продолжается. В руках у некоторых были рапорты — молчаливые свидетельства произошедшего. Однако попытка Джейса раствориться в массе людей провалилась — само пространство вокруг него вдруг натянулось до предела. Он почти дошёл до поворота, когда из-за угла донесся ритмичный стук. Тук-скрежет. Воздух стал плотным и вязким, властно заставляя его обернуться в поисках причины перемены. В толпе мелькнул силуэт, от которого сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок, ударив под рёбра. До боли знакомая спина, чуть опущенное плечо... этот узнаваемый, рваный ритм походки с едва уловимой заминкой. Время не просто замедлилось — оно схлопнулось в одну точку, выжигая всё остальное. — Подожди! — попытался крикнуть он, но возглас застрял в горле беспомощным хрипом. Джейс рванулся вперёд, продираясь сквозь людской поток, не замечая возмущенных вскриков и ударов локтями. Рука сама, повинуясь инстинкту, легла на чужое плечо. Пальцы до белизны костяшек вцепились в ткань, силой разворачивая человека к себе. В голове уже теснились слова — гневные, безумные, полные дикого облегчения. Но пальцы обожгло ощущением неправильности. Ткань под ними была грубой, чужой. На него смотрел студент-старшекурсник — широкоплечий, со здоровым румянцем на лице и испуганными глазами. Никакой привычной бледности. Никаких теней, пролегающих у скул. Этот парень был слишком... живым. Слишком прочным. В его теле не было той ломкой грации, которая заставляла Джейса всегда быть начеку, готовым подхватить, если опора подведет. Студент пах свежей прачечной и цитрусовым мылом. От него не веяло старым пергаментом, химикатами и той едва уловимой ноткой болезни, ставшей для Джейса синонимом дома. Парень был «правильным» чертежом, в то время как Виктор всегда был сложнейшим уравнением с бесконечным количеством неизвестных. Ошибка была не в нём — ошибка была в самой реальности, посмевшей подсунуть Джейсу подделку. Мир посыпался осколками. Волна колючего жара ударила в лицо; кончики ушей вспыхнули от унизительного, почти тошнотворного осознания ошибки. Группа замедлила шаг, провожая их странными взглядами. Пилтовер не прощал слабости своему «Золотому мальчику», а сейчас он выглядел как механизм, с вылетевшей главной шестерней, продолжающей крутиться вхолостую, высекая искры об окружающих. — Прошу прощения… — выдохнул он, едва узнавая собственный голос. Джейс отшатнулся, почти брезгливо разжимая пальцы, словно совершил святотатство. Развернулся и пошёл прочь — практически побежал, не дожидаясь, пока неловкое молчание превратится в вопросы. Ему почудилось: ещё секунда, и этот парень что-то скажет. Не из вежливости, а из пугающего, жалостливого понимания того, кого именно он искал в этой толпе. Это было недопустимо. Джейс не смел поднять глаз, пока не растворился в толпе, отчаянно пытаясь спрятаться от вида обманутого им человека. Он шёл, уставившись в пол и изучая обновленную плитку с таким рвением, будто в её узоре была зашифрована карта спасения. Единственное, чего он хотел — провалиться сквозь землю, стать невидимым, выжечь последние две минуты из памяти того незнакомца. Идиот. Первый полноценный вдох он позволил себе лишь спустя целую вечность. На полпути его настиг запах еды, наотмашь ударив под дых. Кофе, поджаренный бекон, свежий хлеб — ароматы нормальной, несломанной жизни. Джейс замер, борясь с накатившим головокружением. Он судорожно сжал кулак в кармане, пытаясь обрести опору. Свободная рука предательски дрожала — не от физической слабости, а от оцепенения: солнце всё так же вставало, а люди всё так же хотели есть, несмотря на… всё. Любая еда сейчас просилась бы обратно, не успев коснуться желудка, поэтому он решил ограничиться только кофе. В кафетерии вовсю кипела жизнь — негромкая, но настойчивая. Запахи здесь были еще гуще: смесь кухонного чада и тепла сотен чужих тел. Отовсюду доносились обрывки разговоров, сплетен и шелест шпаргалок, передаваемых под столами. Скоро сессия. Ожидание в короткой очереди пролетело за мгновение, вырвав его из транса только тогда, когда уха коснулось обращённое уже к нему: — Добрый день! Что будете заказывать? — День, один чёрный кофе, и капучино с двойным молоком. — заказ вырвался сам по себе заученным списком. Пока бариста привычными движениями наполнял стаканы, Джейс на мгновение обернулся, окинув взглядом зал. Он искал не свободный столик — он искал подтверждения тому, что мир вокруг всё ещё настоящий. Студенты смеялись, кто-то спорил о формулах, в углу шумно двигали стулья. Всё было слишком обыденным, слишком громким. — Не забудь взять трость, здесь опять разлили воду, — негромко произнёс Джейс, глядя в пространство рядом с собой. Будто тот когда-то её отпускал. Он почти услышал ответ. Не слова, а тот специфический глубокий вдох, который Виктор делал перед тем, как съязвить. Этот звук был настолько отчётливым в его голове, что Джейс замер, ожидая услышать: «Джейс, твоя забота так же избыточна, как и количество молока в этом напитке». Не ответа не было. Только какая-то студентка звонко рассмеялась, уронив вилку с отвратительным звоном металла. Джейс осознал случившееся, только когда бариста пододвинул к нему два стакана. Свой он тут же подхватил, а второй остался сиротливо стоять. Он зашарил по карманам, надеясь, что денег не хватит, что это была ошибка — но в заднем кармане, как назло, обнаружилась горсть монет. Отвертеться не вышло. Он посмотрел на второй стаканчик так, будто это был опасный механизм или бомба с часовым отчётом. Но пальцы сами, повинуясь многолетней привычке, потянулись и обхватили теплый картон. Джейс развернулся и пошёл через кафетерий. В этой плотной, шумной толпе он вдруг почувствовал себя абсолютно прозрачным. Люди обтекали его, как вода обтекает камень в потоке: равнодушно, машинально, не поднимая глаз. Кто-то задел его плечом и даже не обернулся, чтобы извиниться — для них он был просто досадным препятствием на пути, неодушевленным предметом, деталью интерьера. Это безразличие толпы странным образом успокаивало и пугало одновременно. Его не существовало. Он нес эти стаканы так бережно, словно от их температуры зависела чья-то жизнь. Только на середине пути к столику его прошила мысль: капучино остынет. Он всегда остывал слишком быстро, потому что Виктор увлекался спором и забывал о напитке. Джейс привычно приготовился проворчать что-то о "переводе продуктов", но слова застряли в горле. Ворчать было не на кого. Стакан в его левой руке внезапно стал весить тонну. Его пальцы, привыкшие к тяжести молота, теперь едва удерживали пушинку картона, боясь раздавить призрака, который всё ещё тянулся к этой чашке. Классическое место у окна на удивление оказалось пустым. Второй стаканчик занял свое законное место на противоположной стороне круглого стола. Джейс сел, пододвинул его на пару сантиметров вправо — ровно туда, где обычно лежали чужие чертежи, чтобы на них не попало ни капли. Теперь там было пусто. Только ровная поверхность, залитая безразличным утренним светом. Стакан выглядел подношением на алтаре. Казалось, вот-вот пустой стул напротив займет адресат, отложит карандаш и устало потрет переносицу. Руки знали, как всё должно быть, даже если разум отказывался понимать. Поднявшийся над столом пар от капучино казался призраком. Джейс глядел, как оседает молочная пенка, и это медленное умирание напитка было невыносимее, чем все отчёты совета вместе взятые. Эта мысль задержалась дольше, чем позволял внутренний приказ. Он поспешно отвёл взгляд первым, почти стыдясь, словно его поймали на чем-то глубоко личном и лишнем. Он уже собирался уйти — от шума, от общества, от самого себя. Сделал мысленный рывок в сторону выхода, когда чьё-то присутствие рядом стало ощутимым, почти осязаемым. — Джейс? — негромкий, осторожный оклик заставил его вздрогнуть всем телом. Он с трудом сфокусировал взгляд на коллеге, замершем рядом с подносом. Тот наверняка видел и два стакана, и то, как Джейс завороженно смотрел в пустоту. — Как ты? Всё… в порядке? — В голосе коллеги сквозило то самое неловкое сочувствие, которое проявляют к неизлечимо больным. Джейс несколько раз моргнул, силой выталкивая себя на поверхность из вязких мыслей. — Да… всё под контролем, — выдавил он. Голос прозвучал сухо, словно скрип старого механизма. Джейс попытался изобразить подобие улыбки, но мышцы лица не послушались, превратившись в неподвижную маску. Мужчина — кажется, кто-то из финансового отдела Совета, чье лицо всегда было для Джейса лишь фоном для графиков и отчётов — присел на соседний стул. Он предусмотрительно оставил место напротив Джейса свободным, не решаясь потревожить «призрак», овеществленный в стаканчике. — До меня дошли слухи о... произошедшем. — Начал коллега, так и не решившись назвать инцидент своим именем. Джейс тоже не смог. — Сильно завалили? Джейс не сразу нашел ответ. Внутри всё кричало, что «работы» больше не существует, есть только руины. Он машинально поднес чашку к губам. Обжигающая горечь кофе на мгновение прошила оцепенение, возвращая его в реальность. — Ты же понимаешь, сколько бумажной волокиты приносят такие… случаи, — сказал Джейс, проверяя, не сорвется ли голос на середине фразы. Это была ложь, удобная для них обоих ширма. Собеседник поспешно кивнул, принимая эту полуправду с явным облегчением. Он помедлил, ожидая, что Джейс скажет что-то еще, но, встретив пустой, остекленевший вид, молча вернулся к своей еде. Плотина хваленого спокойствия шла глубокими трещинами. Джейс лихорадочно оглядывал столовую, пытаясь зацепиться за реальность: люди ели, смеялись, поглощали углеводы. Для него это был чужой, заблокированный мир. Он опустил локоть на стол, подпирая голову ладонью и глубоко вздохнул несколько раз, пытаясь удержать себя на плаву. — Просто нужно двигаться дальше. — То ли запоздало добавил к своему краткому рассказу, то ли пробормотал сам себе Джейс. Слова не имели веса, будучи всего лишь попыткой вернуть контроль. На них никак не отреагировали. Джейс не шевельнулся. Он продолжал сидеть, глядя, как над вторым стаканом перестает подниматься пар. *** В какой-то момент он остро почувствовал: весь его оставшийся социальный заряд иссяк. Дверь лаборатории поддалась не сразу. Не то чтобы ему было куда или к кому спешить — но проторчать несколько минут, пытаясь попасть ключом в замок трясущимися руками, оказалось на редкость неприятно. Перевёл дыхание. Раз. Два. Ключ вошёл сразу как по маслу со слабым щелчком. Лампа неуверенно мигнула, раздумывая, стоит ли ей просыпаться, а затем неохотно свет разлился по потолку ровными полосами, заполняя пространство белизной. В этом освещении не было тепла — только голые факты, блеск стекла и холод металла, мгновенно выстроившиеся в строгий, безупречный порядок. Всё осталось также опрятно, как он оставил, ретировавшись. Стерильно. Безжизненно. Подошёл к ближайшему ящику, выдвинул его на пару сантиметров — и тут же задвинул обратно. Ничего конкретного ему оттуда не было нужно. Это могло показаться идеальным для того, чтобы сосредоточиться, но... это было не то. Джейс рухнул на стул, позволяя усталому телу сбросить часть напряжения. Коснулся инструментов, скользнул по безупречно разложенным бумагам. Идеально. Всё было на своих местах, как и должно быть. Но эта правильность теперь ничего не стоила, лишившись всякого значения. Работа, в которую он ушёл по самые уши, затыкала только часть сознания. Не то чтобы у него конечно был выбор, в связи с текущей ситуацией. Он машинально потянулся к мелу — пальцы нашли его слишком точно, будто тело помнило за двоих. Провёл короткую линию на доске. Потом ещё одну. Остановился. Линии были ровными. Не его. Джейс стёр их прежде, чем успел подумать, зачем вообще начал. Если принюхаться, можно было уловить остатки металлических нот — особенно яркие около рабочего пространства Виктора. До этого приблизился к нему ровно настолько, чтобы различить структуру металла на краю. Дальше — не смог. Пространство между ними казалось натянутым, как струна. Встал. Подошёл вновь. Поверхность столешницы была почти вызывающе чистой — будто кто-то специально привёл всё в порядок. Механизмы аккуратно разложены, файлы собраны в стопки, ни одного смятого листа. Только поспешно сброшенные черновики выбивались привычной правильностью в неправильности. Виктор был готов убираться исключительно под дулом пистолета. Одна из скреплённых записей выбивалась. Джейс передвинул её, глянул — и тут же перевернул обратной стороной, словно нарушил что-то личное. Бумага дрогнула между пальцами. Мозг зацепился за край формулы — всего пару символов, ничего связного. Он знал этот почерк. Слишком хорошо. Сделал вдох, собираясь прочитать дальше. И не стал. Он опустил глаза. Сердце пропустило медленный, мерзкий удар. Там, под столом, на паркете виднелось светлое пятно — след от ножки трости. Лаборатория была заполнена приборами на тысячи золотых, но этот маленький дефект пола стоил больше всего хекстека в мире. Это было доказательство того, что Виктор был. Что он не приснился Джейсу. Что он годами сидел здесь, стачивая дерево о дерево, пока город за окном строил мосты и праздновал дни Прогресса. Джейс нервно пододвинул ногу, накрывая подошвой это место. Ему казалось, что если кто-то другой увидит этот след, то эта последняя тайна будет осквернена. Он заслонил его, как заслоняют открытую рану, и только тогда смог сглотнуть. Лёгкие звуки жизнедеятельности, заполняющие мастерскую, обратились в прах. Казалось, не более чем вчера он сидел позади него, издавая скрежет пера или мела по доске. Скрип при настройке новых аппаратов, помогающий не зайти слишком далеко в чертоги разума. Бормотание и стук трости о пол являлись верным предвестником новой задумки. Сиплое дыхание, изредка прерываемое сухим кашлем, владелец которого безуспешно пытался скрыть его. Это было холстом для картины утраченного художника. Пальцы непроизвольно сжались на холодом выступе металла, становясь якорем настоящего. Остро. Отрезвляюще. Он не был уверен, что удержится без этого. Если закрыть глаза, то можно было почти поверить, что Виктор просто ушёл или заснул. И обязательно скоро вернётся. Он поймал себя на том, что считает — не время, а вдохи. Один. Второй. На третьем сбился. Его отсутствие оказалось весомее, чем присутствие. Правда обрушилась внезапно: Виктор занимал собой всё жизненное пространство, и теперь, лишившись его, Джейс не знал, как заполнить этот вакуум. Он и не смог бы. *** Фон тихо задавали часы. Тик-так пересекался с движением календаря. Временные отрезки перестали иметь значение. Изредка в помещение врывался свет. Кто-то заходил, приносил очередной рапорт, просьбу о решении какой-то ситуации. Утро. День. Ночь. Ночь. День. Утро. Раз за разом. Формула за формулой, расчёт за расчётом, отчёт за отчётом. *** Старые чертежи под ладонью казались сухими и ломкими, как пергамент из другой эпохи. Линии расплывались, путались, не желая складываться в рабочую схему. Рядом застыл кофе — он давно остыл, покрывшись тонкой маслянистой пленкой, и теперь пах не бодростью, а бессонницей и жженым зерном. Свет из высокого окна переместился по полу, как секундная стрелка гигантских часов. Джейс следил за его движением, пока тени не удлинились, превращая знакомые контуры станков в бесформенных чудовищ. Мир за дверью перестал быть теорией. Появление Кейтлин прошло незамеченным, пока незнакомый, резкий аромат лаванды и слабое, ритмичное постукивание по металлическому каркасу двери не выдернуло его из тумана. Джейс резко выпрямился, едва не расплескав холодный кофе. Сердце заколотилось тяжело и глухо. Он вдруг остро ощутил физическую тяжесть произошедшего: звон стекла, холод металла и следы Виктора, — мир снова стал реальным, болезненно четким. За её спиной эхом отдался чей-то смех, затем — громкий, жизнерадостный хлопок двери соседнего кабинета, нарушая священную пустоту его убежища. Мозг собирал рассыпанные фрагменты: запахи, шумы, детали мастерской. Он глубоко вдохнул запах остывшего кофе — горечь вернула его к настоящему. Секунду Джейс стоял на стыке двух миров, вдыхая одновременно живое присутствие Кейтлин и призрачный пепел своих воспоминаний. В груди шевельнулось глухое раздражение на самого себя: сколько можно было вестись на одну и ту же наживку? Он злился за эту позорную уязвимость — за то, что память раз за разом возвращала его в ту же точку. И злился на неё — за то, что она так легко принесла сюда жизнь, которую он так старательно закапывал. Она выглядела как всегда безупречно: идеально выглаженная одежда, собранные движения, роскошные длинные волосы. Золотые пуговицы её мундира отражали свет ламп, слепя его. Она была живым воплощением Пилтовера, требующего от него ответов. Только её лицо выбивалось из этой картины — омрачённое беспокойством, ставшее ещё более напряжённым при виде Джейса. Да уж, он и до этого мог подозревать, что выглядит далеко не презентабельно, но выражение Кейтлин полностью отмело всё сомнения. — Джейс, — поприветствовала она. Её голос разрезал тишину лаборатории, как скальпель. Повернув стул, Джейс махнул дрогнувшей рукой, приглашая её войти. Кейтлин пересекла порог, и каждый шаг её каблуков отдавался коротким цокотом. Этот звук — звонкий, уверенный, нормальный — накладывался на призрачное эхо, всё ещё преследовавшее Джейса: глухой стук трости о металл. На мгновение щелчки смешались, вызывая тошноту, но Кейтлин подошла ближе, и её реальность окончательно вытеснила фантом. Она оперлась бедром о край стола, почти по-домашнему, и её пальцы машинально поправили край его рукава. Кейтлин тут же отдернула руку, точно обжегшись о его неподвижность, но тепло её прикосновения осталось на ткани, как клеймо. Она проскользила взглядом по столу, задержавшись на бесполезных задачах, которые он решал. Потом подняла на него, считывая каждую трещину в поспешно выставленной фальши. — Ты пробыл здесь всё это время? — негромко поинтересовалась она. Целиком сосредоточившись на разговоре, Джейс хмыкнул, оценивая как он, вместе с их мастерской должно быть выглядел для неё. — Где же мне ещё быть? — ответ прозвучал резче, чем он обычно позволял себе высказываться. Кейтлин чуть заметно вдохнула, собираясь ответить тем же тоном, но сдержалась. Она убрала руку со стола, и сложила пальцы перед собой — знакомый жест. Один из них выбился из выверенного порядка, прежде чем снова стал безупречным. — Люди говорят всякое, — твёрдо продолжила она. — Не напрямую, — добавила тише. — Но вопросы задают. — Какого рода вопросы? Кейтлин замялась на долю секунды — слишком малую, чтобы это можно было назвать колебанием. — О лаборатории. О проектах, которые не проходили официальную регистрацию, — Её глаза стали ещё внимательнее. Всего на мгновение — но этого хватило, чтобы он почувствовал: она не просто слушает, она запоминает. — О том, что именно Виктор изучал в последнее время. Имя прозвучало глуше остального. Её взор на мгновение скользнул в сторону, а затем снова вернулся к Джейсу — цепкий, профессиональный. Тот отвернулся — не к двери, не к окну, а вглубь мастерской. Туда, где начиналось рабочее место Виктора. Пальцы сжались сильнее, чем следовало. Фарфор жалобно скрипнул, и Джейс испугался, что он треснет — тогда придётся объяснять, подбирать осколки, делать вид, что это имеет значение. — Это глупо, — Джейс провёл ладонью по лицу, задержавшись на переносице, словно намереваясь стереть усталость, но вышло слишком медленно, почти болезненно. — Возможно, — согласилась она, поправляя фуражку. — Но Совет редко тратит время на глупости. Они собираются созвать сегодня. — Уже? — вырвалось у него. — Прошло ведь всего...— Как бы Джейс не пытался хотя бы прикинуть сколько на самом деле пролетело времени с... «Инцидента», ничего не приходило на ум. — Пять дней., — повторила она, и в её тоне на мгновение прорезалась усталость, которую она так тщательно скрывала под маской миротворца. — А ты всё ещё числишься Советником, нравится тебе это или нет. — Пять дней? — переспросил он, и это число ударило его под дых. Для города это было временем уборки мусора и подготовки похорон. Для Кейтлин это были сто двадцать часов расследований и протоколов. Для него — одним бесконечным, затянувшимся вздохом, который он никак не мог выдохнуть. — Джейс, — Кейтлин произнесла его имя так, будто пыталась усмирить капризного ребёнка. — Я знаю, что ты хочешь справиться сам. Но нельзя ведь закрыться здесь и ждать, что буря обойдёт тебя. На слове «здесь» она обвела рукой лабораторию. Жест вышел слишком широким — она явно имела в виду не только стены, но и само время, в котором он застрял. Ему захотелось перехватить её руку, остановить это указание, заставить её замолчать. Кейтлин выпрямилась. Не резко — аккуратно, но этого хватило, чтобы между ними появилась невидимая линия. — В связи последних событий всем нужна поддержка. Опора. Особенно от тебя, Джейс. Город смотрит на тебя, а не на пустые кресла в Совете. Под конец фразы она угрожающе нахмурились, и ткнула ногтем в его грудь, утверждая серьёзность ситуации. Он машинально откинулся на спинку стула, освобождая пространство, но взгляд так и остался прикован к ней. Между ними пролегла не просто пропасть горя, а граница между теми, кто может позволить себе идти дальше, и теми, кто навсегда остался в четырёх утра того рокового дня. Джейс усмехнулся — коротко, безрадостно. В этой усмешке было больше яда, чем он ожидал от себя. Он еле удержал себя от того, чтобы не процедить что «лицо Прогресса» сейчас хочет только одного — чтобы его оставили в покое в этом самом «склепе». — Пилтоверу нужен герой, Джейс. А героям не положено запираться в четырех стенах. — она выдержала паузу, позволив своему предложению осесть в воздухе, а затем перевёла внимание на его щетину, синяки под глазами, наверняка появившиеся, и на полный второй стаканчик. Кейтлин была слишком хорошим стрелком, чтобы не заметить тремор, и слишком хорошим другом, чтобы сразу об этом сказать. В её молчании было больше давления, чем в любом допросе. Она предлагала ему сделку: обменять его скорбь на сияющие доспехи. Её выправка требовала увидеть того Джейса, которого знал весь город — блистательного и уверенного, а видела лишь сломанного, заросшего человека, прячущегося от реальности. Глядя на Кейтлин, Джейс понял: она уже похоронила свою часть прошлого и теперь требовала того же от него. Это была жестокость, продиктованная любовью, но от этого она не переставала быть жестокостью. Он знал — хорошо знал, — что не может продолжать вариться здесь, пытаясь уйти от настоящего или вернуться обратно в прошлое. Если он сейчас отступит, всё рассыплется. Формулы. Проекты. Годы совместной работы. Их просто пронумеруют и спишут в архив. Кейтлин только что лишила его последнего права — права на побег. Сможет ли он снова стать этой опорой? Ему было тошно от этой мысли. Но он должен. Он открыл рот, закрыл. Только со второй попытки голос подчинился. — Спасибо, — вытолкнул он из себя. — Правда. Слово «спасибо» ощущалось на языке как сухой пепел. Кейтлин кивнула. Она словно собиралась сказать что-то еще, но остановила себя. Вместо слов она коснулась его запястья. Не сразу убрала руку — на полсекунды дольше нормы. И этот крошечный жест человеческого тепла вдруг пробил брешь в его злости. Гнев на мгновение отступил, оставив после себя звенящую пустоту и усталость. — Я буду снаружи, — добавила она и направилась к выходу. — Не затягивай. Стоило двери захлопнуться, как комната снова погрузилась в тишину. Однако теперь она не была безмолвной — в ней затаилось немое ожидание. Лаборатория, всего пять минут назад казавшаяся надежным убежищем, вдруг сжалась, стала тесной и душной клеткой. Шаги Кейтлин стихли за дверью, но в комнате остался её запах — резкий и требовательный порох, смягченный лавандой, запах жизни, которая не ждёт. Джейс посмотрел на кружку в своей руке и поставил её на край стола — не на подставку, не ровно, как делал всегда. Оставил так. Он перевёл взгляд на стакан, а потом второй на другом столе. Один был пуст и пах бумагой, другой — полон холодной, липкой, мёртвой сладости. Пора было решать, что выбирать, и какой из этих стаканов — он сам. Он выставил перед собой руки. На них не было крови, не было пыли — только едва заметная дрожь, которую не могла унять ни одна формула. Кейтлин не просто пришла навестить друга; она пришла забрать Советника Талиса, оставив Джейса похороненным под слоем чертежей. И самое страшное было в том, что в какой-то степени он был ей благодарен за это.