Après la mort

Спустя ещё одну бесконечность тишину вспорол звон треснувшего колокола — Совет созывал тех, кто ещё мог ходить. Джейс вздрогнул. Звук показался ему осколком стекла, вонзившимся в виски. Пора было двигаться, но тело превратилось в неповоротливый монолит, а сердце всё ещё отчаянно цеплялось за застывшее мгновение, боясь перешагнуть в «после». Он поднялся не сразу, по крупицам собирая собственную волю. Где-то в глубине мастерской, под слоем искореженного металла и строительной пыли, проснулся импульс. Это не был звук — скорее фантомное давление на барабанные перепонки, слишком ритмичное, чтобы списать его на остывающий камень. Джейс замер. Он задержал дыхание, сдавливая грудную клетку до режущей боли, пытаясь поймать этот призрачный отголосок. В наступившем вакууме в уши ударил тяжелый, гулкий стук — тук-тук, тук-тук. Словно само здание обрело лихорадочный пульс. Джейс прижался ладонью к столешнице, впиваясь кожей в металл в надежде поймать хоть искру резонанса. Но в следующее мгновение по венам разлилась горечь: это было его собственное сердце, имитировавшее жизнь в этой мёртвой лаборатории. Он сделал медленный, рваный выдох. Показалось. Джейс ведь лично калибровал демпферы в фундаменте этой лаборатории, чтобы ни один вздох города не мешал работе линз. Здесь не могло быть пульса. Если он что-то и слышал, то это была не механика. Это была галлюцинация, порожденная пустотой, которая стала слишком тяжёлой для одного человека. Он отдернул руку так резко, будто стол мог схватить его за запястье. Джейс одним ударом погасил свет, погружая комнату в густую, маслянистую тьму, и вышел, не смея обернуться. Замок щелкнул с пугающей отчётливостью, ставя точку. Он не стал проверять дверь — просто пошёл прочь, втянув голову в плечи и почти срываясь на бег. *** Подсознательно решив, что появляться на заседание в таком виде — значит расписаться в собственной неуравновешенности, он нырнул в ближайшую уборную. Зеркало встретило его безучастно. Джейс уставился в собственное отражение, пытаясь нащупать остатки прежней жизни за этой оболочкой. Резкие тени в углах губ, сетка морщин у глаз — лицо казалось грубым, почти высеченным из камня. Он смотрел на незнакомца, который почему-то носил его имя. Он дёрнул воротник, но тот снова лег криво — с издевательской быстротой, словно сама ткань насмехалась над его попытками вернуть контроль. Одежда больше не признавала в нем хозяина. Джейс опустил руки, сдаваясь перед этим мелким, ничтожным бунтом ткани. Каждое мгновение стоило ему титанических усилий — сознание норовило соскользнуть, раствориться. Чтобы не сорваться на хрип, он заставлял себя вдыхать глубоко, до боли в рёбрах. Его пальцы безжизненно скользнули по светлой керамике. Он повернул кран, но поток пошёл не сразу — трубы глухо отозвались натужным хрипом. Несколько секунд он просто глядел в пустоту под соплом, ожидая, когда что-то начнёт происходить. На мгновение мелькнула нелепая мысль, что вода так и не пойдёт. Что пустота — это ответ. Однако кран выплюнул быструю струю. Джейс поднёс руки под неё. Собачий холод укусил плоть, заставив вздрогнуть. Хорошо. Реальность откликалась. Он смывал не пыль — смывал чужое присутствие, призрачное тепло чужих рук и эхо слов, которые до сих пор жгли кожу. Он посмотрел на свои ладони — тяжелые, рабочие, привыкшие кроить сталь и диктовать волю Пилтоверу. Под струями воды они казались гротескными, чужими орудиями. Джейс чувствовал себя запертым в этом мощном теле, точно в бракованном доспехе. Какой смысл в руках, способных возводить города и дробить скалы, если в самый важный миг они оказались бессильны удержать одну-единственную ладонь? Они были созданы для молота, но оказались слишком грубыми для того, чтобы удержать жизнь. Весь его Прогресс превратился в свинцовый балласт. Вода преломляла свет, искажая пропорции; его кисти выглядели огромными и одновременно призрачными, готовыми истаять в стерильном сиянии кафеля. Трахею стянуло обручем собственной никчёмности. Мокрая конечность, пусть и с трудом, смогла дотянуться до бритвы. Она дарила ощущение контроля. Простой, понятный кусок металла в течение событий. Лезвие скользнуло по скуле — движение выверенное, почти клиническое, как работа машины. На мгновение Джейсу показалось, что это не его рука движется, а рука Виктора — с той же одержимой сосредоточенностью, с тем же пренебрежением к мелочам вроде тонкого пореза. Капля крови выступила мгновенно, упав ярким алым пятном на белом кафеле раковины. Это была ещё одна трещина в броне «Джейса Талиса» Он выругался вполголоса и стёр её большим пальцем, оставив на коже розоватый след. Сердце билось слишком быстро — будто решило напомнить, что пока ещё работает без вмешательств. Ритм был неровным — не критично, не опасно. Просто… не таким, каким должен быть в покое. Словно оно не до конца понимало, по каким правилам работать теперь. Он просто стоял, прижимая палец к порезу, и замер в изматывающем ожидании. Джейс ждал привычного шуршания бинтов — Виктор всегда знал, где в их общем хаосе спрятана аптечка, хотя сам скорее позволил бы себе истечь кровью, чем стал бы латать раны. Секунды растягивались, капля крови медленно чертила дорожку по подбородку, но тишину уборной нарушал лишь бездушный гул люминесцентных ламп. Никто не пришел. Никто не высмеял его неловкость. Джейс содрал кровь жестким бумажным полотенцем, ощущая, как вместе с кожей саднит сама пустота вокруг него. Не глядя, он швырнул окровавленный ком бумаги в урну — тот упал с едва слышным стуком. Джейс навалился на раковину всем телом, впиваясь пальцами в керамику, словно она была единственным, что удерживало его в вертикальном положении. Он наклонился ещё ближе к зеркалу, ловя собственное тяжёлое дыхание на стекле. Контроль — иллюзия. Но иллюзии иногда спасают время. В зеркале всё ещё был он. Пока. Этого должно хватить. Он молча натянул тонкие перчатки, бережно расправляя белоснежный шёлк на суставах. Ткань должна была скрыть всё: и микроскопические следы крови, и ту фантомную грязь, которую он безуспешно пытался смыть. Джейс в последний раз обвёл пустую уборную взглядом, запоминая этот короткий миг передышки, и двинулся к выходу. *** Свежеотреставрированные коридоры Академии сияли новым совершенством. Белизна стен, ровный свет, льющийся из массивных окон. Слишком чистым, чтобы в них было место для него. Рука дёрнулась вверх — заслонить этот безжалостный блеск. Джейс прибавил шаг, но тут же споткнулся: нога зацепилась за невидимый выступ, и боль в голени прошила тело. Походка стала вязкой и тягучей, точно он пытался продраться сквозь невидимую смолу. Сигналы от мозга доходили до мышц с задержкой, превращая каждое движение в чужой, неуклюжий маневр. Поворот. Ещё один. Осознание ошибки накрыло его, только когда инерция иссякла. Вместе с ней исчезло и само понимание, существует ли вообще это «туда». Он застыл посреди коридора, не в силах вспомнить, зачем сделал последние десять шагов. Не давая себе времени на панику, Джейс стиснул зубы и, развернувшись на каблуках, побрел обратно — к залу заседаний, к своей золоченой клетке. Завидев Кейтлин у самой двери, прислонившуюся к мрамору стены, Джейс невольно сбил темп. Она вскинула голову — его шаги, какими бы они ни были, она узнала бы из тысячи. Он подошёл ближе, выталкивая из лёгких нервный, рваный выдох; сейчас все слова показались ему забытым языком, на котором он разучился говорить. Кейтлин коснулась его плеча. В её глазах, воспаленных от бессонницы, не было вопросов — только свинцовая тяжесть общего горя. Она протянула руку и поправила орден на его груди, висящий чуть криво, как и всё в его жизни сейчас. Жест, лишенный формальности, полный сестринской нежности. Её пальцы коснулись кожи на его шее, и Джейс не двигался, боясь, что она почувствует его бешеный, неправильный пульс. Он ответил ей коротким, привычным хлопком по плечу. Это был их безмолвный пакт: не произносить вслух то, что и так выжжено на сетчатке. Последний взгляд на Кейтлин — и он отрезал себя от неё, поворачиваясь к дверям Совета. Металл хранил тепло чужих рук, напоминая о жизни, кипевшей за стеной, но Джейс чувствовал лишь оцепенение. Он накрыл панель ладонью, удерживая команду на вход. Темный глаз индикатора смотрел на него бесстрастно и слепо, словно видел насквозь всю его фальшь. Мираж возможности развернуться и уйти вспыхнул в сознании и тут же погас, оставшись горьким привкусом на языке. Джейс не понял, был ли это его собственный порыв или холодный отголосок чужой воли — слишком ровной, чтобы принадлежать человеку. Его фаланги мазнули по сенсору — мимолетное, испуганное движение. Он сорвал этот контакт, как пластырь с живого мяса, не давая себе и секунды на осознание. Тяжелые створки разошлись абсолютно бесшумно, всасывая его в пустоту космоса. *** Джейс приготовился к запаху гари и пятнам крови, которые всё ещё жгли его собственные ноздри, но Пилтовер остался верен своей жестокой эстетике. Город-утопия вырезал свои изъяны скальпелем. Новые панели из белоснежного камня сияли так яростно, что взгляд спотыкался о них, как о хирургическую сталь. Это была не реставрация. Это была ампутация памяти. Носок его ботинка скользнул по стыку плит. Он инстинктивно ждал, что подошва запнется о скол или хотя бы издаст привычный скрежет, но нога лишь беспомощно проехалась по стеклянной глади. Пол был безупречен, как и всё остальное в этой проклятой комнате. Не знай Джейс, какой кровавой ценой было оплачено это обновление, он, возможно, позволил бы себе мимолетный восторг. Но сейчас эта идеальная плоскость казалась ему зажившим шрамом, с пульсирующей гангреной под кожей. Потолок тонул в недосягаемой вышине, растворяясь в призрачном сиянии кристаллов; зеркальный пол возвращал эхо шагов с такой педантичностью, будто каждый шаг был занесен в протокол. Где-то на периферии сознания Джейс отметил дробный цокот каблуков Кейтлин — она уходила в другую часть помещения. Пространство словно загустело, сопротивляясь каждому движению и напоминая о его собственной, ничтожной малости перед лицом этой архитектурной мощи. Воздух был пропитан убийственно свежим воском. Этот навязчивый, синтетический запах царапал горло. Город торопливо прятал следы катастрофы под слоем дорогого глянца. Для Джейса этот «аромат обновления» отдавал слащавым гноем — так пахнут венки, когда их слишком много в тесном склепе. Желудок предательски сжался от подступившей тошноты. На долю секунды сознание предательски дрогнуло. Стерильный глянец зала пошёл трещинами, и сквозь аромат лака пробилось нечто чудовищное — липкий коктейль из палёной плоти и тлеющей ткани. Эта вонь была настолько осязаемой, что Джейс не задумываясь прижал ладонь к лицу, ожидая нащупать на коже копоть, а под ногами увидеть не зеркальный паркет, а чёрные кости обгоревших балок. Он сделал судорожный вдох, молясь, чтобы морок отступил.  Резкий удар судейского молотка расколол галлюцинацию, как выстрел в поле. Кошмар осыпался серым пеплом, и сквозь брешь прошлого в глаза ударило безжалостное настоящее. Советники уже занимали свои места. Зияющие пустоты между ними кричали о тех, кто не вернулся, но выжившие выглядели пугающе собранными. Лица — восковые маски, позы — застывшее совершенство. Его место — в стороне. Не в центре триумфа, но и не на краю забвения. Достаточно близко, чтобы иметь голос; достаточно далеко, чтобы помнить о своей малости. Кресло Виктора, стоявшее раньше прямо за ним, бесследно исчезло. Отсутствие этого места ощущалось как выбитый зуб — язык постоянно возвращался к десне, не в силах привыкнуть к изменившемуся рельефу. Джейс сглотнул, давя в горле ком. Он рухнул в свое сиденье, сцепив дрожащие пальцы в замок. Большой палец впился в костяшку соседнего, продавливая до белизны, ровно настолько, чтобы физическая боль вытеснила нервный тремор. Прием сработал не сразу — дрожь в руках билась, как загнанная птица, прежде чем стихнуть. Стол под ладонями был убийственно холодным, отшлифованным до состояния, когда он переставал жалить плоть. На секунду его взгляд задержался на Мэл. Несмотря ни на что, она оставалась золотым стандартом: идеально выпрямленная осанка, безупречный внешний вид. Лишь на её запястье, среди тяжелых золотых украшений, едва угадывалась белизна бинта. Мэл прятала свою рану за блеском металла так же искусно, как он прятал свою — под мундиром. Она потянула за массивный золотой кафф, натягивая его ниже, чтобы скрыть край марли. Этот жест был зеркальным отражением его собственных попыток натянуть перчатки выше. Они оба превратились в парадные фасады разрушенных зданий. Заметив на себе его внимание, она обернулась. Её глаза сузились, впиваясь в него с пугающей проницательностью, а затем она едва заметно кивнула. Джейс ответил на этот жест автоматически, даже не пытаясь расшифровать её немое послание. Мэл, вероятно, предлагала ему немую солидарность выживших, но Джейсу сейчас не нужна была солидарность. Ему нужно было, чтобы кто-нибудь закричал. Оторвавшись от неё, он поймал свое отражение в полированной поверхности столешницы. Искаженное, вытянутое, оно выглядело таким же мертвым, как и лица остальных. Он успешно вписался в интерьер, став ещё одной деталью этого отреставрированого зала. — Совет начинается, — провозгласил кто-то, и фраза повисла в воздухе, как печать. *** Речь шла об «инциденте». Это слово пульсировало, обрастая слоями бюрократической кожи: уточнениями, графиками, статистикой. Взрыв методично переплавляли в «непредвиденную реакцию», человеческие жизни — в «убыль кадрового ресурса», а руины — в «локальный материальный ущерб». В этих формулировках выжившие выглядели досадной погрешностью, нарушающей стройность отчёта. Когда прозвучала фамилия Кирамман, тишина в зале стала осязаемой. Не потому, что её жизнь весила больше, а потому, что её имя было вплетено в сам фундамент города. Джейс поднял голову, ловя в толпе окаменевший профиль Кейтлин и тут же отвёл глаза, обжегшись об это движение. Чтец споткнулся, нарушив выверенный ритм. Краткий сбой в системе, напомнивший, что у Пилтовера всё же есть сердце, способное на боль. Но стоило дойти до Виктора, интонации изменились. Ни упоминание о «Хекстеке», ни о соавторстве. Никакого признания того, что половина этого сияющего города была построена на расчётах, сделанных хромым парнем из Нижнего города в три часа ночи. Тонкий лист бумаги — вот во что превратилась жизнь человека, приручившего магию. Просто звук. Шорох перелистываемой страницы прозвучал как удар лопаты по могильной земле. Джейс почувствовал, как внутри него что-то рвётся: они не просто считали потери, они проводили дезинфекцию истории. Он медленно разомкнул зубы, ощущая во рту едкий привкус желчи и железа. Виктору не оставили даже права на достойный некролог. *** Единственным якорем в его плывущем мире осталось чужое перо — лёгкое, но ощутимое в руке. Он крутил его остервенело, с навязчивой монотонностью, словно непоседливый ребёнок, загнанный в угол. Поле его зрения сузилось до края стола, очерченного бликом света. Джейс не поднимал головы, но слух обострился до предела: каждый шорох, каждый вздох он слышал чётко и ясно, точно сквозь толщу воды. — …необходимо пересмотреть границы допустимого, — продолжалось вещание. — Особенно в направлениях, демонстрирующих аномальное поведение энергетической структуры, сохраняющих активность после разрушения носителя. Джейс оборвал вращение пера, зажав его между пальцами с такой силой, что оно едва не треснуло. Он резко вскинул голову; его взор лихорадочно заплясал по лицам Советников, пытаясь вычислить автора этих слов. Казалось, если он поймает того, кто это произнёс, то это абсурдное утверждение станет осязаемым и понятным. Но зал молчал, и только эхо продолжало вибрировать в его черепе. «...сохранявшие активность после разрушения носителя». Слова повисли в воздухе, как ядовитый туман, отравляя его остатки здравомыслия. Сознание коротнуло. Джейс моргнул — один раз, второй — пытаясь «перезагрузить» услышанное, вычеркнуть его из реальности. Внутренние настройки выдали критическую ошибку, оставив в голове белый шум. Ему хотелось вскочить, опрокинув стул, и выкрикнуть в эти напудренные лица, что они окончательно лишились рассудка. Но вместо этого он замер, вперившись взглядом в светлую кладку стены, и его мозг начал усердно, на автопилоте, выстраивать защиту. Хекстек-самоцветы инертны, если корпус уничтожен. Энергия просто рассеивается. Они использовали стабилизаторы из ионийской меди и рунные каркасы! Какая ещё, к черту, «активность»? Они работали с чистой энергией, с порталами, с материей... но слово «носитель» подразумевало плоть, кровь, жизнь. Он пытался препарировать эти слова, найти в них логическую ошибку, но внутри всё равно росло ледяное предчувствие, что он чего-то не знает. Виктор не мог... Или Джейс что-то пропустил в своих расчётах? Он отчаянно посмотрел на Хеймердингера, ища ответа, но наткнулся лишь на непроницаемую, древнюю печаль, не дающую спасения. Джейс медленно, словно через силу, перевёл глаза на Мэл, надеясь отыскать хотя бы в её лице опровержение этому безумию. Она уже давно наблюдала за ним — пристально, не мигая, будто считывала коды его паники. Джейс заставил себя выпрямиться. Он аккуратно, с неестественной точностью положил перо на сталь стола и впился в неё встречным взглядом, превращая тишину в поле боя. Тембры остальных советников превратились в невнятный гул на заднем плане. Мэл сдалась первой: её маска дрогнула, она сочувственно сжала брови и отвернулась, нервно поправляя украшение на шее. Этот жест был красноречивее слов — ответа не было. Либо Совет ошибался, либо в их общей симфонии прогресса существовала целая партия, которую кто-то играл в абсолютном одиночестве. В его глазах на мгновение потемнело, и реальность перед ним пошла битой рябью, как перегруженная голограмма. Он физически не мог разобрать ни слова из того, что неслось с чужих ртов — мир просто выключил звук, оставив его в вакууме, где пульсировал лишь нарастающий, сверлящий писк. Этот звон перерос в утробный рев, который оборвался так же резко, как и начался. На смену ему пришёл холод, скользнувший по шее липкой дрожью, словно чьи-то невидимые пальцы коснулись его позвоночника. — Мы не говорим о запрете, — подал голос другой советник, и в его тоне слышалось притворное сочувствие. — Лишь о временном замораживании до выяснения обстоятельств. Джейс уставился на перо, лежащее на столе, — единственную понятную константу в мире, грозящийся разорваться напополам. Пальцы дёрнулись, намереваясь снова вцепиться в этот кусок металла как в спасательный круг, но резкий возглас с другого конца стола перерубил движение на полпути. — Мистер Талис, — голос прозвучал сухо и официально, как скрип мела по доске. — Вы были ближе других к практической части исследований. Возможно, вы сможете прояснить некоторые моменты. Джейс проглотил рвущийся наружу встречный вопрос, требующий объяснить ему происходящее безумия. Он медленно опустил руку на подлокотник, поднимая взгляд, и его пальцы впились в ткань. Несколько пар глаз встретили его одновременно — без враждебности, без тепла. Это было внимание хищников, лишённое эмоций, но полное расчёта. Они ждали от него не правды, а удобного ответа. — Я постараюсь, — выдохнул Джейс. Он сам изумился тому, насколько стерильно и ровно прозвучал — безжизненная имитация спокойствия. Лишь костяной скрип челюсти выдал то чудовищное напряжение, с которым он удерживал маску. Совет принял его слова без единого возгласа, проглатывая ложь как должное. Джейс выдержал паузу — короткую, хирургически точную. Так его учили когда-то, в другой жизни, где наука была набором цифр, а не личным адом. Тогда он искренне верил, что безупречная формулировка способна возвести барьер между ним и последствиями. — Эксперименты не выходили за рамки утверждённых моделей, — начал он, и его голос обрел привычную лекторскую твердость. Джейс поймал себя на том, что неосознанно дирижирует ладонью — едва заметно, как когда-то у доски, расставляя акценты в пустоте. Опомнившись, он резко опустил руку обратно. — Риски учитывались. Большинство аномалий возникло на этапе масштабирования, где… — фраза надломилась, — где система выдала импульс, не предусмотренный ни одним расчётом. Это была правда. Просто не вся. Он сам ещё не был уверен. — Вы хотите сказать, что речь идёт о просчёте? — вмешался голос слева, холодный и уже готовый к фиксации ответа. — Или о несанкционированном отклонении от протокола? — Я хочу сказать, что мы столкнулись с эффектом, который ещё недостаточно изучен. — Джейс подался вперед, впиваясь пальцами в край стола. Он чувствовал, как реальность ускользает, и только эта злость удерживала его на плаву. Его колено под столом ходило ходуном, передавая дрожь всей столешнице. Он сам не знал, что защищает. — И преждевременное закрытие направления лишит нас возможности понять его природу. Молчание растягивалось, превращаясь в удушливый вакуум. Джейс фиксировал, как внутри закипает старое, опасное желание — рвануть, надавить, размозжить их сомнения железными аргументами. Но сейчас этот драйв казался ядом. Он сжал подлокотники так, что кожа перчаток натянулась до предела, заставляя себя сохранять неподвижность. Ему стоило колоссальных усилий остаться в кресле, не позволяя этой внутренней пружине распрямиться. — Никто не ставит под сомнение ваш вклад, Советник, — наконец прорезал тишину голос справа, патологически мягкий и вкрадчивый. — Но мы говорим о последствиях. О цене. Цена. Это слово вошло под ребра, точно зазубренный клинок. В груди болезненно екнуло, и Джейс заставил себя сделать вдох — размеренный, механический, на четыре счёта. Выдох сорвался раньше времени, рваный и горячий. — Цена уже заплачена, — прохрипел он, едва удерживая кипящую в горле желчь. Джейс вовремя спохватился, гася опасный огонь в глазах, и добавил тише, чтобы слова не прозвучали как объявление войны: — Теперь вопрос лишь в том, найдем ли мы в себе смелость извлечь из этого хоть какой-то смысл. Эту дуэль прервал Хеймердингер. Его маленькие ладони легли на полированный стол, замерли на мгновение и разомкнулись в жесте окончательного смирения. Больше он не шевелился. Профессор не просто посмотрел на него — он препарировал саму суть Джейса своими огромными, древними глазами. В них не было боли, лишь густое, почти материнское сочувствие, от которого по хребту Джейса полоснуло невидимым лезвием. Это был взгляд того, кто видел гибель великих цивилизаций и уже распознал на нем знак той же платы. В этом безмолвном контакте сквозило старческое предостережение: «Я вытаскиваю тебя сейчас, но не потому, что ты прав, а потому, что знаю, как глубоко ты увяз». — Позвольте уточнить формулировку, — мягко проговорил он, бросая Джейсу спасательный круг. — Мистер Талис говорит не о практических испытаниях. Мы обсуждаем анализ данных. Исключительно теоретический. Когда Хеймердингер заговорил, Джейс почувствовал не облегчение, а унижение. Профессор набросил на него вуаль «теории», как накрывают простыней покойника, чтобы не пугать окружающих, и Джейс, Защитник Завтрашнего Дня, послушно молчал, принимая эту ложь. Масса общего внимания сместилась, точно центр тяжести в неисправном механизме. — Теория редко существует в вакууме, — подались с другого конца стола. — Но она способна удерживаться в рамках допустимого, — парировал Хеймердингер, и его тон не допускал возражений. — Особенно если наша цель — выстроить барьер между городом и повторением инцидента. «Инцидент» снова лёг на стол — гладкий, холодный и тяжёлый, как надгробный камень. Обсуждение покатилось дальше: сухие поправки, компромиссы, выторгованные у совести. *** Вердикт прозвучал именно так, как Джейс предчувствовал в самых мрачных кошмарах. Проект не закрыли. Его заживо замуровали. Наблюдение. Ограничения. Контроль доступа. Отчётность. Каждое слово ложилось на его плечи слоем липкой пыли. Это была не победа, а отсрочка. Когда советники начали подниматься, Зал внезапно раздался вширь, становясь неестественно огромным. Пустота в нем теперь весила больше, чем люди. Он остался сидеть, игнорируя красноречивое присутствие Мэл — она застыла у дверей золотым изваянием, ожидая его хода. Джейс продолжал сверлить взглядом всё ту же полосу света на столе, пока она не превратилась в ослепляющий шрам. Пульсация крови отозвалась в скуле тупой, ритмичной болью. Он слишком хорошо знал, что Пилтовер делает с теми, кому позволяет идти дальше, не получив ответов. Его не остановили. Ему милостиво разрешили дышать. Мозг со скрипом проворачивал шестерни, пытаясь осознать масштаб катастрофы. И лишь когда тишина стала удушающей, пришла истина: это не было доверием. Это был поводок. Его оставили в живых для того, чтобы посмотреть, к чему приведёт подобное. Допущение Совета стало для него одновременно и хартией вольностей, и кандалами. Это слово напоминало распахнутую клетку: ему милостиво позволили войти внутрь, но «забыли» сказать, когда захлопнется засов. И по какой причине. Стул проехал по паркету с надсадным скрежетом. Джейс судорожно оттолкнул мысль о том, что раньше этот звук всегда повторялся эхом — Виктор поднимался следом, секунда в секунду. Он встал, чувствуя, как под зеркальной гладью уже зарождается нечто тёмное и неотвратимое. Джейс ещё не знал, во что превратится это предчувствие, но жгучее клеймо ответственности под кожей болело сильнее, чем любая рана. Поравнявшись с Мэл, он не нашёл в себе сил даже на дежурный кивок, не говоря уже о попытке выстроить конструктивный диалог. Воздух между ними казался раскаленным. Его взгляд на мгновение зацепился за белизну её сбившегося бинта под золотом браслетов — единственную честную деталь в этом сияющем зале. Джейс прошёл мимо, не оборачиваясь и не давая ей шанса нарушить его одиночество. Мэл не протестовала. Она лишь проводила его спину с таким видом, где усталость весила больше, чем власть. Он посмотрел на свои руки, обтянутые безупречным шёлком. Взгляд задержался на пальцах, которые, казалось, начали жить своей жизнью. Резким, почти истеричным движением он натянул перчатки ещё выше, будто они и впрямь могли соскользнуть. Он сжал пальцы в кулаки так, что побелели костяшки, и тут же запихнул их в карманы, пряча эту предательскую дрожь. Джейс шёл по коридору, намеренно проигнорировав лифт. Каждый шаг вниз отдавался в коленях, напоминая о том, что гравитация — единственная сила, которой Пилтовер ещё не научился помыкать. Ритм его шагов на пустом пролете странно двоился, дробясь о мрамор. Словно где-то в вязком полумраке его ждал ответ, который Совет побоялся озвучить вслух. Или он просто окончательно разучился ходить один, подсознательно ожидая услышать мерный стук трости рядом.