Après la mort

Он, Джейс Талис, лицо прогресса и «Золотой мальчик» Пилтовера, послушно шел за грозой Зауна, как выброшенная на свалку деталь. В любой другой день это зрелище показалось бы ему нелепым фарсом, но сейчас ворс шарфа лез в рот при каждом вдохе, а сернистый смог заставлял лёгкие сжиматься. Дыхание сбилось, превращаясь в сухой, надрывный кашель, который тонул в утробном гуле коллекторов. Взгляд зацепился за остатки детской площадки. В тени трущоб обрывки игрушек походили на изуродованные конечности, а песочница была до краев залита маслянистой жижей. Джейса передернуло. Он поспешно отвернулся, чувствуя, как смрад впитывается в поры вместе с пилтоверской спесью. Здесь само понятие детства было изувечено и брошено гнить в стоке, как неудачный чертеж. Они нырнули в очередной узкий зев переулка, где стены сочились ядовитой испариной и дышали хриплым паром. Потолок нависал так низко, что Джейс инстинктивно втянул голову в плечи, ощущая себя заживо погребённым в железном гробу. Грязный неон борделя остался позади, и вместе с ним исчезли последние признаки жизни. Теперь их окружало лишь гудение сточных труб, вибрировавшее в самых костях. Заун здесь не просто спал — он переваривал сам себя. На циферблате пробило час тридцать восемь. Его пальцы выбили мелкую, лихорадочную дробь по кожаной сумке. Секундная стрелка отсекала последние мгновения перед тем, как его мир окончательно поглотит эта тьма. Разрядник на поясе отозвался коротким, паническим импульсом, словно хекстек тоже чувствовал приближение бездны. Последние двадцать минут они будто кружили на месте. Здания сливались в бесконечную ленту из ржавчины, различаясь лишь слоями агрессивного граффити да тенями бродяг, провожавших их тяжёлыми взглядами. Сквозь вечный рокот пробивался дребезг музыки — старые табакерки в руках нищих выплёвывали хриплые, изуродованные мотивы. Переулок сжимался, превращаясь в узкую глотку. Стены, испещрённые кривыми символами, в полумраке казались оскалом зашифрованных проклятий. Капли ударялись о металл с противным шипением, словно вода здесь была концентрированной жёлчью, пытающейся прогрызть путь к самому ядру планеты. Джейс сильнее зарылся лицом в воротник, ощущая, как этот едкий дождь слой за слоем вытравливает его лоск, обнажая под ним голый, пульсирующий страх. Силуэт Вай наконец обрисовался впереди. Они вывалились из бетонного плена на открытую площадь. Джейс с хрустом разогнул спину, жадно хватая ртом воздух. Он был густым от машинного масла, но после смрада коллекторов казался чистейшим даром. Иногда они сближались, и тогда Джейс кожей улавливал исходящий от неё жар — лихорадочное тепло человека, привыкшего к постоянному бою. Он ловил эти мгновения, надеясь разглядеть в её чертах хоть что-то, кроме заунской стали. Но Вай оставалась непроницаемой. Суровая невозмутимость: она не жаждала его крови, но и не признавала в нём равного. После каждого такого сближения она прибавляла шагу, оставляя его позади, во тьме и тишине. Джейс не жаловался: понимал, что это её способ выстроить забор там, где он пытался проложить мосты. Не выдержав, он бросил Вай в спину: — Долго ещё? Вопрос прозвучал скорее как жалкий стон, чем требование. Вай не ответила. Она лишь на секунду обернулась, и на её лице вспыхнуло то самое выражение — расчётливое, приправленное густым издевательством. Прежде чем Джейс успел перевести дыхание, она рывком сорвалась с места, превращаясь в стремительную тень. Вай не просто прибавила шагу — она рванула вперёд, обрывая ту невидимую нить, что связывала их в темноте. Теперь у него был выбор: либо бежать, сдирая лёгкие о едкий воздух, либо навсегда затеряться в этих бетонных кишках. Джейс проглотил ругательство и сосредоточился на ногах. Он побежал за Вай, нелепо подпрыгивая и стараясь не хлопать подошвами по грязной воде, но вязкая жижа липла к сапогам, словно пытаясь утянуть его на дно. Каждый шаг — тяжёлый, неуклюжий по сравнению с её бесшумным скольжением — отдавался в ушах громом, способным перебудить всё спящее подбрюшье. Преследуя стремительную тень, Джейс впервые порадовался, что так и не притронулся к табаку. Он не был слабаком, но мышцы, нарощенные в кузне, сейчас стали бесполезной, неповоротливой обузой. Сила молота и наковальни ничего не стоила против выносливости крысы, бегущей по ржавому лабиринту. Сердце колотилось о рёбра, как неисправный поршень, выбивая из диафрагмы остатки кислорода. При каждом шаге разрядник бил по бедру — этот стук давал призрачную, почти жалкую иллюзию контроля. Щегольской плащ превратился в капкан. Намокшая ткань тяжелела с каждым метром, впитывая в себя не только воду, но и маслянистую вонь стоков. Теперь Пилтовер не просто висел у него на плечах — он тянул его на дно. Резкий скрежет металла и отдаленные крики заставили Джейса вскинуться. Он не видел, что произошло, но воображение мгновенно нарисовало картины кровавых стычек или обвалов. Пытаясь подавить панику, он почти перешёл на бег. Грохот железа вибрировал в костях, точно эхо в пустом резервуаре, напоминая: этот город никогда не спит. И он всегда голоден. Каждое движение давалось с трудом, но стоило Джейсу взглянуть на ржавые лестницы и скользкие уступы, как перед глазами встал Виктор. Виктор — здесь, в этой тесноте и копоти. Ему почудился призрачный, сухой стук трости о металл, резонирующий с каждым его шагом. То, что для него сейчас было изнурительным приключением, для напарника было ежедневной пыткой. Виктор каждый день вел свою тихую войну с этим адом — войну, в которой не было перемирий. Он ни разу не обмолвился о ней, оставляя Джейсу право на его уютное, слепое неведение. Горло сдавило спазмом, точно он вдохнул раскаленную металлическую стружку. Он до боли в пальцах вцепился в ремень сумки, пытаясь удержать в руках хоть что-то осязаемое, пока его мир рассыпался в прах. Проститутка, подпиравшая стену изломанного магазина, коротко свистнула им вслед. Джейс не понял, кому предназначался этот свист, но прибавил шагу, стараясь не разрывать дистанцию с Вай. Резкий поворот, еще один темный проулок... С каждым шагом он чувствовал, как Пилтовер сочится из него липким, постыдным потом. Годы в стерильной тишине Академии теперь казались красивой, но бесполезной надстройкой. Здесь, внизу, его интеллект весил меньше, чем ржавая заточка, если он не подкреплен звериной выносливостью. По крайней мере, он учился на лету. А Заун был учителем, который не прощал ошибок. Джейс едва не впечатался в Вай, когда та внезапно вросла в землю. Подошвы поехали по субстанции; он судорожно взмахнул руками, ловя равновесие в паре дюймов от бетона, который дышал земленистой сыростью. Вай бросила на него быстрый, издевательский взгляд, а затем посмотрела вниз — в разверстую пасть вентиляционной шахты. Секундное затишье, в котором Джейс слышал только барабанную дробь своего пульса, и без лишних слов она просто шагнула в бездну. Темнота поглотила её мгновенно, не издав ни звука, словно под землёй не было дна, а лишь бесконечный, жадный вакуум. Он подлетел к краю, глядя, как розовая макушка Вай проваливается в пустоту. Она ушла вниз легко и естественно, словно отработанная деталь, возвращающаяся в материнский механизм. Из шахты несло могильным холодом и медью — тяжёлым запахом крови, который въелся в эти стены, как неизводимая ржавчина. Ледяной воздух ударил ему в грудь, выбивая остатки тепла. Джейс открыл рот, но слова застряли в горле, превратившись в сухой ком. Глухой лязг её сапог о решетку внизу прорезал тишину, точно щелчок предохранителя, а следом прилетело резкое: — Шустрее, Пилтовер. Время не ждёт. Он ещё мгновение всматривался в бездну, поглотившую Вай. В голове пронеслась сотня причин повернуть назад, но все они разбились о память о Викторе — хрупкое стекло о заунский бетон. Процедив сквозь зубы ругательство, он оттолкнулся от края. Мир мгновенно перестал иметь опору, превратившись в свистящий поток ледяного воздуха. Сердце внутри совершило холостой оборот и заклинило, точно сорванная шестерня. Джейс осознал: в Зауне путь вниз — это всегда самый короткий маршрут в персональный ад. Пилтовер научил его строить мосты. Но никто не учил его, как падать в клоаку, что эти мосты подпирает. Здесь не было чертежей для выживания, только инструкция по утилизации. Атмосфера стала плотной, как кисель. Когда его ноги коснулись решетки, она не просто звякнула — она взвизгнула под его весом, прогибаясь. Джейс судорожно вцепился в скользкий поручень. Металл под пальцами отозвался вибрацией: где-то глубоко внизу работали ржавые сердце-насосы, качавшие яд по венам города. Не успел он опомниться, как плечо с влажным ударом встретилось со стеной. Холодная слизь мгновенно пропитала ткань, обжигая кожу сквозь одежду. В ту же секунду тьму вспорол безжалостный луч фонаря. Вай ослепила его. В этом жёстком белом круге он увидел свои руки: испачканные, дрожащие, лишённые золотого блеска. Джейс выглядел как выброшенная в сток запчасть, которую не решился бы подобрать даже самый отчаянный старьевщик. — Если ты всегда такой нерешительный, Талис, то я ума не приложу, как Виктор умудрялся с тобой работать, — с явной провокацией протянула она. Он проглотил издёвку, слишком занятый борьбой за каждый кубический сантиметр воздуха. Джейс жадно вглядывался в крохи пространства, которые фонарь вырывал у тьмы рваными, нервными клочьями, пытаясь не захлебнуться. Едкий запах гнили и химии прошивал шарф, точно ржавая игла, оседая на языке горькой, металлической накипью. — Ты уверена, что это хорошая идея? — наконец выдавил он. В этой сырой тишине его голос, всё ещё звучащий по-пилтоверски правильно, казался фальшивой нотой, безнадёжно застрявшей в ржавом хоре сточных труб. Джейс с трудом распрямил спину, ощущая, как тяжесть сводов буквально впрессовывает его в гнилой настил. Он прищурился. Ослепительный диск света вскрывал темноту, как хирургический инструмент, оставляя её лицо в глубокой, непроницаемой тени. — Струсил, что ли? — вопрос, лишённый сочувствия, рикошетом отскочил от влажных сводов. Звук был сухим и резким, точно ударили кувалдой по пустой цистерне. Вай резко развернулась на пятках и зашагала вглубь туннеля. Луч её фонаря мигал, нервно плясая по стенам и выхватывая из темноты то костяки ржавых решеток, то горы склизкого мусора. Она не ждала ответа — она просто шла, заставляя Джейса ввинчиваться в темноту вслед за её уверенностью, как сорванный болт в проржавевшую резьбу. Теперь он чувствовал себя не просто чужаком, а заложником этого луча света, без которого мрак Зауна мгновенно раздавил бы его, как пустую жестяную банку. Брюки мгновенно промокли, оставляя на бетоне тяжёлый, шлепающий след. Грязные брызги летели во все стороны, но Джейс не замечал их. Лишь когда адреналиновый жар схлынул, он смог трезво оценить её тон. Презрение Вай, её знание деталей — она знала Виктора не по сплетням. Она знала своего Виктора. И эта мысль ударила больнее, чем прямой высоковольтный разряд. Она говорила о нём как о части этого грязного пейзажа, как о шестерне, намертво притёртой к ржавым пазам Зауна. Джейс хотел крикнуть, что Виктор — это золото и чистый разум, но глядя на мазут на собственных руках, он впервые засомневался. Какую часть Виктора он вообще знал? И не была ли их общая мечта лишь декоративным напылением на грубом железе, которое теперь проступало сквозь трещины? Джейс силой подавил в себе океан вопросов. Они рвались наружу под таким давлением, словно перегретый пар в заклинившем клапане. Он молча вгляделся в спину Вай, растворяющуюся во тьме. Она двигалась бесшумно, точно хищник, но он заметил: её плечи были напряжены до предела. Та не просто вела его — она сканировала пустоту, и это напряжение передавалось ему, как статический разряд. Она ждала удара. Или кого-то, чей шаг в этой тишине прозвучит как смертный приговор. Он тряхнул головой, отгоняя мысли, но от резкого движения ноги снова поехали по склизи. Джейс инстинктивно вцепился в ближайшую опору — холодную, сочащуюся трубу, покрытую толстым слоем копоти. Он отдернул руку с гримасой брезгливости и попытался вытереть ладонь о плащ, но щегольская ткань уже давно капитулировала, пропитавшись местной гнилью. Стало только хуже: жир не просто размазался по коже, он въедался в поры, точно несмываемое клеймо, вытравливающее его пилтоверскую суть. Заун не просто пачкал его — он маркировал его как свой ресурс, слой за слоем лишая его права на возвращение к свету. Минута ходьбы, и влажный воздух туннеля наконец добрался до контактов. Разрядник на ремне судорожно ожил, рассыпая злые лазурные искры, которые вгрызались в темноту. Запах озона резко смешался со смрадом гнили, создавая тошнотворную, электрическую смесь. Эта вспышка на долю секунды выхватила то, что Джейс предпочёл бы не видеть: груды искорёженного металла под чёрной водой и лица в полумраке — не человеческие, а застывшие маски из меди и тусклого стекла. В этом аду хекстек был не символом прогресса, а сияющей мишенью на его спине. Он дёрнулся, чувствуя, как его последняя защита становится нестабильной, вибрируя на бедре точно взведённая мина, готовая сдетонировать от любого неосторожного вдоха. Её вопрос прорезал туман ожидания и гулким эхом ударил в своды, — Так что там с вашими холёными отчётами? Само слово «отчёты» прозвучало здесь, среди ржавчины и гнили, как злой анекдот, рассказанный в морге. Он кожей уловил её невидимую усмешку. Джейс помедлил, взвешивая каждое слово, точно оценивал критическую массу заряда — стоило ли раскрывать карты перед той, кто всё ещё смотрела на него как на чужеземца? — Ревек... — наконец выдавил он. Имя прозвучало тихо, будто он выкладывал на стол последний патрон. Оно тут же утонуло в хлюпанье шагов, но воздух в туннеле будто стал ещё тяжелее. — Он зафиксировал то, что не должен был. Ему показалось, или её плечи на мгновение дрогнули в коротком смешке? Вай не обернулась и не замедлила шаг. Лишь скупо хмыкнула — этот звук в пустом туннеле вышел суше, чем хруст кости под прессом. — Это в его духе, — бросила она. В её голосе не было удивления, только колючая уверенность того, кто давно перестал верить в совпадения. Вай шла вперёд, и её тень на стене казалась огромным изломанным рычагом, который тащил Джейса всё глубже в нутро коллекторов. Он откинул подол плаща. Разрядник, до этого холодный и безупречный, как операционный скальпель, теперь вибрировал, наливаясь нездоровым жаром. Джейс отдёрнул пальцы: металл раскалился, впитывая электрическое напряжение влаги, точно губка — яд. Его единственный защитник превращался в сбоящий протез, кусающий собственного хозяина. — Так ты скажешь, чем он всё-таки занимается? — Джейс почти бегом сократил расстояние, пока не поравнялся с ней. Он примостился плечом к плечу, вторгаясь в её пространство и вынуждая считаться со своим присутствием. В его голосе, прерывистом от быстрого шага, наконец затрещала сталь, резонируя с гулом перегретого оружия. Вай затормозила так резко, что Джейс едва не проскочил вперёд. Луч фонаря бешено полоснул по стене, выхватив из темноты оскаленную морду твари, грубо намалёванную на бетоне. Она медленно, почти механически повернула голову. В скудном отсвете её глаза казались провалами в заброшенные шахты, в которых не было ни капли жалости. Только холодный финал. — Ты хочешь знать, чем занимается Ревек? — Она перешла на шепот, настолько низкий и вибрирующий, что у Джейса череп заныл от резонанса, — Внизу его называют Чистильщиком. Он подбирает тех, кого твой хваленый «Прогресс» выплевывает в сток за ненадобностью. В Пилтовере «чистильщики» пахли озоном, стерильностью и утренним глянцем мостовых. Здесь же, если верить охрипшему голосу Вай, это слово означало утилизацию. Грязное, механическое стирание человека из памяти города. Джейсу до дрожи не понравилось, как легко этот термин встал в пазы местного мрака. Она сократила дистанцию так внезапно, что он не успел отпрянуть. Её дыхание, горькое и тяжелое, коснулось его щеки, как выхлоп перегретого двигателя. Вай вырвала руки из карманов, и её плечи налились жесткой силой. Она не просто стояла рядом — она впечатывала его в стену своим присутствием, вытесняя кислород из этого узкого пространства. — А твой… — она запнулась. Слово показалось ржавым заусенцем, мешавшим закрыть челюсть. Вай несколько раз сжала пальцы в кулак и только тогда выплюнула: — Калека. Джейс едва не споткнулся — не о трубу, а о само это слово, ударившее в грудь тяжелее любого разрядника. Наверху он бы, не раздумывая, бросил перчатку, защищая чужую честь. Но здесь, глядя на её каменно сжатые скулы и тень затаённой боли, он осекся. Увидев то, как лицо Вай исказила гримаса, которую он не надеялся встретить у «грозы Зауна». Брови сошлись у переносицы в болезненном изломе. Она будто пыталась проглотить кусок колючей проволоки — правду, которая жгла ей горло годами. В её устах это не было издёвкой. Это было признание их общей, изувеченной реальности. В его сознание реальность сошлась с ужасным щелчком: всё это время он пытался наложить грим на открытую рану, пряча Виктора за красивыми терминами, пока Заун видел его без прикрас, напоминая ему, из какой грязи он сделан. Напряжение в плечах, готовое вырваться в яростном жесте, внезапно лопнуло, как перетянутая струна. Кулаки, которыми он собирался защищать чужую честь, бессильно разжались. В этой влажной тьме его готовность к бою выглядела жалко — против правды Вай у него не было оружия. Джейс просто опустил руки, позволяя тяжести города окончательно вбить себя в бетон. Обработав услышанное, его пригвоздило к скользкому полу. Ревек, «калека», её очевидный уход от темы — всё это било наотмашь. Мир вокруг поплыл, превращаясь в вязкое мазутное пятно, и в этом хаосе он был совершенно не готов к тому, что Вай сделает дальше. Она оттолкнулась так бесцеремонно, словно он был заразен, мгновенно выстраивая стену льда между ними. Вай двинулась дальше, и Джейс на периферии заметил, как изменилась её походка: исчезла былая легкость хищника, осталась лишь угрюмая, свинцовая тяжесть. Каждое её движение кричало о том, что она жалеет о сказанном, и эта тишина давила на уши. Несколько мгновений он просто смотрел ей в спину, а затем, преодолевая тяжесть в коленях, рванул вперед. Остаться здесь один на один со своими мыслями было страшнее, чем встретиться с любым монстром в этих тоннелях. — Мы почти на месте, — бросила она через плечо. Её голос, ещё секунду назад вибрировавший от боли, снова стал ледяным и плоским, как вода в отстойнике. Вай ссутулилась еще сильнее, вбила кулаки в карманы и прибавила шагу. Она отсекала любые попытки Джейса достучаться до неё, как лишний шум в эфире. — Шевелись, — выплюнула она. С каждым новым поворотом в уши всё яростнее вгрызался скрежет металла о металл — надрывный, мучительный, словно крик раненого стального зверя. Это был звуковой ад, хаос, который, как понял Джейс, сводил его с ума больше, чем вонь. Это не был хаотичный шум — это был несинхронный ритм, где сотни поршней бились вразнобой. В Пилтовере все механизмы работали по четкому, выверенному такту. Здесь же царила акустическая энтропия. Марка 4, старые гидравлические прессы, которые списали ещё до его рождения, здесь продолжали свою посмертную службу. «В Академии их учили, что такой коэффициент трения невозможен», — подумал он, глядя на багровую от перегрева поршневую группу, — но здесь сталь просто забыла, что ей положено ломаться. Звук вибрировал в самой челюсти Джейса, выбивая зубодробительный ритм. К нему подмешивался тонкий свист и тяжелое гудение, исходившее из-под настила, точно урчание в желудке у чудовища. Казалось, сами стены шахты стонали под тяжестью того, что происходило внизу. Они преодолели последние метры в абсолютном молчании, натянутом и гудящем, как высоковольтный провод, как туннель внезапно оборвался. Они замерли на краю круглого технического пролета, за которым разверзлась бездна Восьмого дока. В лицо Джейсу ударил порыв горячего пара, перемешанного с ледяным ветром залива. Под ними, в сотнях футов внизу, пульсировал механическим светом настоящий Заун — огромное, железное сердце, которое Пилтовер предпочитал не замечать. Оно билось, изрыгая в небо дым и пар, и этот ритм был единственной правдой, которую он готов был признать. Вай кивнула вниз. Там, среди ржавых подъемных кранов, похожих на скелеты вымерших гигантов, пульсировал единственный красный фонарь — точно гниющее око в тумане. — Восьмой док! — выкрикнула она. Её оклик едва пробился сквозь оглушительный рев пара, который сдирал кожу с тишины, — Здесь кончаются твои вопросы и начинаются чужие счёта. Она замолчала, глядя на ржавое марево внизу. — Если твой Виктор был здесь — он оставил здесь часть себя. И вряд ли лучшую Она несколько раз встряхнула фонарь. Его луч безнадежно угасал, растекаясь по скользкому полу мутными масляными пятнами. Ветер здесь, над бездной, был злее и острее; Вай глубже спрятала левую руку в складках куртки, сопротивляясь порывам. Её взгляд пригвоздил Джейса к месту. Беззвучный и свинцовый, он весил больше всех её слов. Она сделала всё, что могла. Теперь его очередь платить. — Мясо или металл... — Её губы шевельнулись, выговаривая финал фразы, который окончательно захлебнулся в индустриальном грохоте. Джейс не шелохнулся, жадно ловя каждое движение её губ. Это беззвучное уточнение полоснуло по нему сильнее любого крика. Выбор был за ним, но в этот момент он чувствовал себя перегоревшим предохранителем — бесполезным и пустым. Когда резкий свист наконец стих, Вай коротко, по-боксерски впечатала кулак в его бицепс, вытряхивая его из оцепенения. — Твоя батарейка сияет в этой темени, как чертова сверхновая, — прошипела она, кивнув на пульсирующий разрядник. Лазурный свет пробивался сквозь плащ, точно фосфоресцирующая гниль, — В Восьмом доке за такую яркость вырывают глаза вместе с черепом. Она спрятала фонарь, погружая их в вязкий сумрак, и сложила руки на груди, превращаясь в часть теней, — Вырубай свою хреновину или прячь так, чтобы ни одна искра не пробилась наружу, — отрезала она. Её взгляд ушёл мимо Джейса, в разверстую глотку низа. Там, в густом мазутном мареве, Вай видела не просто доки, а безжалостную машину для перемалывания костей. Он, если честно, видел то же самое. Пилтовер строил механизмы для людей, но Заун строил людей, чтобы те служили топливом для его механизмов. Джейс молча кивнул. Рука скользнула к поясу и привычным, слепым движением щелкнула тумблером. Разрядник в последний раз огрызнулся лазурной вспышкой, резанув по глазам, и мгновенно сдох. Когда свечение пропало, Джейс почувствовал себя не просто безоружным — он ослеп. Свет всегда был его союзником, его правом на истину. Здесь же тьма была единственным шансом, к которому он еще не привык. Она сомкнулась вокруг них, став густой и осязаемой, как деготь. Три двадцать одна. Джейс смотрел на стрелки часов под грязным рукавом, понимая: он пришёл слишком рано для человека и в самый раз — для монстра. Мир вокруг внезапно схлопнулся, отсекая звуки вакуумной тишиной. А затем её вспорол всплеск — влажный, утробный, донёсшийся из самой глотки дока. Он не двинулся, кожей чувствуя, как пасть под его ногами приняла очередную порцию топлива. Заун облизнулся. В этом жадном хлюпанье Джейс услышал приглашение на собственную казнь. — Не сдохни там, Талис. Кексик меня прикончит, если ты не вернёшься, — добавила Вай. Она непроизвольно коснулась пальцами края своей перчатки, проверяя крепления, будто искала в грубом металле тепло чужой руки. Джейс ответил тем же — его ладонь  сжала ворс шарфа. В этом безмолвном обмене жестами они на секунду стали зеркальным отражением друг друга: двое вырванных из контекста людей, привязанных к жизни лишь памятью о тех, кто когда-то их ждал. Он привык, что имя Кейтлин звучит под сводами Совета — с почтением, за которым скрывался вес её дома. Здесь же, на краю бездны, оно прозвучало иначе. Оно было единственным тонким тросом, который удерживал Вай от того, чтобы не столкнуть его в металлическую глотку прямо сейчас. Вай горько, почти болезненно усмехнулась, и в тусклом отсвете её лицо на миг стало старше на десяток лет. Она не стала ждать ответа — просто развернулась и растворилась в тенях, оставив его наедине с голодным утробным гулом Восьмого дока. Теперь он был один. «Мясо или металл...» — эхо её слов запульсировало в голове, как сбоящий ритм-генератор. В Пилтовере он верил, что металл — инструмент для спасения плоти. Но здесь, глядя в бездну, он осознал: металл холоден. Он не дрожит. Мясо — дрожит всегда. Глядя на красный фонарь внизу, Джейсу чудилось: это не просто свет, а око зверя, терпеливо поджидающего его в темноте. Вода, почерневшая в сумерках, напоминала густую, вязкую нефть. В этой субстанции, как надгробные плиты, застыли остовы нескольких затопленных зданий. Он посмотрел на свои руки, измазанные мазутом. В алом сиянии грязь казалась свежей кровью. Заун больше не просто пачкал его — он переписывал его состав, слой за слоем превращая пилтоверца в часть своей ржавой палитры. Джейс перевёл внимание под ноги, и сердце пропустило удар. Лестница, грубо сваренная из разнокалиберных обломков, не внушала доверия — она казалась временным протезом, приваренным к гниющему телу дока. Он видел швы: грубые, яростные, сделанные тем, кто не боялся смерти, а боялся не успеть. В Пилтовере за такую работу лишили бы лицензии. Здесь же это был единственный способ отсрочить падение. Заун не строил на века — он строил, чтобы выжить до завтра. Он глубоко вдохнул запах шарфа — теперь тот пах только гарью и поражением — и сделал первый шаг на шаткую лестницу. Ржавая решетка мгновенно завибрировала, передавая ему лихорадочный пульс всего города. С каждым метром вниз давление росло, прижимая его к металлу. Где-то в глубине вспыхнул и погас синий огонек — не благородный хекстек, а холодная ярость хим-сварки. Там, внизу, кто-то перекраивал реальность под свои нужды. И этот «кто-то» уже знал: к нему идет гость в растерзанном плаще. Путь к Ревеку был открыт. С каждой ступенью Джейс чувствовал, как тьма внизу пережёвывает и сплёвывает его прежнее имя. Кем бы он ни вышел из этого дока, «Золотым мальчиком» ему больше не быть. Эта версия его самого осталась там, наверху, в стерильном покое Академии — как пустая оболочка, сброшенная за ненадобностью. Если он вообще выйдет.