Après la mort

Взгляд впился в линзу глазка. Джейс услышал, как из горла, минуя контроль, вылетает рваный кусок ругани: — Грёбаный... — он едва не сорвался на сухой, нервный смех, но вовремя сдавил челюсти. Это было неправильно. Это было в сотню раз страннее, чем если бы его выследили каратели Совета. Он резко отшатнулся от двери, и в прихожей предательски громко звякнула пробирка о кожаный переплет дневника в сумке. Звук показался ему оглушительным, словно гонг. Джейс замер, пытаясь мимикрировать под груду хлама в пыльном коридоре, стать частью неживой обстановки. Но тишину вспорол чужой, скрипучий голос — звук был похож на треск ломающихся сучьев. — Есть кто дома? — гость спросил это обыденно, словно заглянул к соседу, и от этой будничности по спине Джейса, как черная змея, скользнул ледяной пот. Разум превратился в неисправный вычислитель, судорожно перебирающий варианты: от силового прорыва до позорного бегства. Хорошо. Всё нормально. Он повторял это как мантру, пытаясь унять дрожь в коленях. Медленно, словно ручка была раскалена, он коснулся металла и приоткрыл дверь лишь на узкую, в пятнадцать сантиметров шириной щель. В этот зазор хлынул холодный воздух подъезда, пахнущий сыростью и старым железом. Из-за двери донесся прерывистый, удивленный вздох — старуха явно не ожидала наткнуться здесь на кого-то вроде него. Они застыли, несколько секунд в полном непонимании разглядывая друг друга сквозь узкую щель: старая рубаха кузнеца против выцветшего платка и цветочного запаха дешёвых духов. Наконец, она подалась вперед, и в полумраке подъезда её лицо превратилось в сетку глубоких морщин. — ...Виктор? — прохрипела она, и в её тоне задрожала ржавая струна надежды. — С ним всё в порядке? Старуха сложила сухие, похожие на птичьи лапы руки на животе — жест был почти ритуальным, торжественным, как у статуи в заброшенном соборе. Она не двигалась, терпеливо ожидая ответа, пока Джейс сканировал её, пытаясь вычислить алгоритм действий в этом театре абсурда. Инстинкт — этот древний зверь, живущий внутри подслоя логики — подсказал ему ослабить оборону. Медленно, словно преодолевая сопротивление магнитного замка, он приоткрыл дверь шире. Другой рукой он вцепился в лямку сумки, вжимая её в бедро, — он отчаянно пытался скрыть неоновый ожог, который жёг кожу, точно оголённый провод под напряжением. — В порядке... — выдавил он из себя, выдавливая вместе со словами и фальшивую улыбку. — А вы кто? Она метнула взгляд ему за плечо, в рассветную грудь коридора, словно надеялась выудить оттуда знакомый силуэт хозяина. Не поймав ничего, кроме теней, она снова впилась в Джейса. Секунды растягивались, точно застывающая смола. Она изучала его лицо — слишком гладкое, слишком напуганное, чужеродное, как стерильный чип в куче ржавого лома. — Виктора долго не было слышно, — наконец сказала она. — А сегодня квартира вдруг... ожила. Задышала. Вот я и решила заглянуть, а тут... вы. Слово «вы» прозвучало так, будто он был не человеком, а странным предметом мебели, который здесь не должен стоять. Джейс невольно разжал пальцы, и рука бессильно упала на бедро. Дверь, словно обретя собственную волю, поползла в сторону — плавно, без единого скрипа, точно приветливая, беззубая пасть, приглашающая гостью войти. Он мог лишь молча смотреть, как древесина предаёт его. Попытка захлопнуть её сейчас была бы не просто грубостью, а признанием вины, записанным под прицелом её выцветших глаз. Она неспешно, с бесцеремонностью старого хищника, просканировала его фигуру взглядом с ног до головы, задержавшись на обхватах мышц, и наконец выдохнула: — ...Батюшки. Джейс мысленно зажмурился. Он ждал разоблачения: вот она узнает в нем советника, позор нации, вора. Он уже генерировал в голове протоколы оправданий. Но последовавший ответ обрушился на него, как стеклянный потолок, выбивая остатки здравомыслия. — Какой мужчина, — продолжила она с ехидным, дребезжащим смешком, похожим на шум помех в старом приемнике, словно он был её заезжим внуком. — Неужто Виктор наконец-то нашел себе приличную компанию? Джейс уставился на неё расширенными, расфокусированными зрачками, пытаясь переварить этот сюрреалистичный сбой. В голове навязчивым циклом крутился вопрос: какая «неприличная» компания обычно швартовалась у этого порога? Он молча зафиксировал взглядом плетеную корзинку в её руках — она подняла её, словно подношение на алтарь. — Я... я коллега Виктора, — прохрипел Джейс. Он попытался извлечь из памяти командные интонации советника, но прозвучало это как жалкий лепет провинившегося студента. — Коллега... — эхом отозвалась она, сузив глаза, затянутые белесой пеленой катаракты, похожей на мутный пластик. — Виктор-то всё заладил, что работает один. Мол, «золотой мальчик» из Академии слишком занят своими блестящими игрушками, чтобы смотреть в грязь. А вы, стало быть, не из таких? Она демонстративно кивнула на его ладони, и её взгляд впился в них, точно клещ. — Руки-то у вас рабочие. Жилистые, как корни. Кузнечные. Джейс почувствовал, как сердце пропустило тяжелый, свинцовый удар. Прозвище, которое в залах Совета сияло как высший знак отличия, здесь, в этих смрадных коридорах, прозвучало как диагноз. Виктор рассказывал о нем. Но в этом «золоте» теперь явственно ощущался привкус горечи, о котором он даже не догадывался. — Мы… — он запнулся, подбирая возможную причину его нахождения здесь, — мы вместе начинали. Я пришёл забрать его лекарства. Ему стало хуже. Лицо старухи мгновенно опало, тени в глубоких морщинах стали ещё гуще. — Ох, бедный мальчик... Совсем себя извел этими своими стекляшками, — произнёсла она, и в её глазах мелькнула искренняя, почти материнская скорбь. — Вы уж присмотрите за ним, милок. А то ведь он как свечка — горит ярко, да тает быстро, — не дожидаясь ответа, она подняла корзинку, — Я вот тут принесла... Бабуля двинулась на него, и Джейс едва не отпрыгнул — инстинкт загнанного зверя приказал вжаться в стену, защищая дневник и пробирки, как собственные внутренности. — Пирожки с требухой, — продолжила она, не замечая его ужаса. — Он их не ест, конечно, всё твердит — желудок не принимает. Но вы-то мужчина статный, вам силы нужны. Тяжелый, жирный запах требухи ударил Джейсу в нос, смешиваясь с едкой вонью антисептика и озона. Это сочетание было невыносимым, токсичным коктейлем двух миров. Он принял протянутый, завернутый в пергамент сверток — годы дрессировки матерью выработали рефлекс подчинения, научив, что проще принять, чем бороться с этой удушающей заботой. Да и не выглядела она опасной. Обычная единица населения, каких здесь пруд пруди: уставшая, пахнущая жареным луком и безнадежностью. Джейс держал горячие пирожки в одной руке, а лазурную смерть в другой, чувствуя, как реальность окончательно идет трещинами по хрупкому стеклу. Здесь, в этом грязном районе, он был просто «милком», а не сияющим богом прогресса с рекламного плаката. Она заглянула ему прямо в глаза, и её лицо на миг исказилось в такой искренней, глубокой грусти, что Джейсу стало не по себе. — Когда он вернётся... передайте, что тётушка Элоиза заходила, — прошептала она. А затем, подавшись ближе, добавила с пугающим воодушевлением: — Мы ведь должны были встретиться... Она резко вскинула голову, её взгляд на мгновение сфокусировался, как линза старого проектора, и с почти детским энтузиазмом она спросила: — Вы случайно не знаете, когда он придёт? Он сглотнул сухой ком, едва сдерживая рвущуюся наружу тираду о том, что «бедный мальчик» уже полторы недели как мертв и заперт в самом охраняемом хранилище Академии. Но вместо этого он оцепенел, пораженный тем, как его ядовитый ожог внезапно притих, убаюканный простым человеческим теплом домашней еды. Это было настолько обыденно, что на глаза навернулись слезы. — Передам… тётушка Элоиза, — выдавил он, растягивая губы в скупой, почти вымученной улыбке. Она удовлетворенно кивнула и уже разомкнула морщинистый рот, чтобы добавить что-то важное, как вдруг ожидание вспорол резкий выкрик снизу. Звук был коротким и грубым, словно удар хлыста по спине грешника. — Мам! Ну ты где там застряла?! — Женский голос, звонкий и требовательный, заполнил лестничную клетку, мгновенно стирая магию момента и возвращая в сырую, грязную реальность. Элоиза вздрогнула, словно её грубо выдернули из сети. Она коротко, почти извиняюще улыбнулась и вдруг быстро, по-стариковски, перекрестила его. Это движение было таким аналоговым, что Джейса моментально задушил иррациональный, первобытный стыд. — Пора мне, милок, — прошептала она, и её взор на миг стал пугающе ясным. — Берегитесь. Джейс не ответил. Он молча провожал взглядом ссутуленную спину старухи, пока её силуэт не поглотила густая тень пролета. Оцепенение спало лишь тогда, когда снизу донеслось ворчание — резкое, как скрежет напильника по металлу. Дочь Элоизы принялась методично расчленять пространство упреками. — Ну и зачем ты опять туда потащилась? — фраза эхом взлетела по лестнице, рикошетя от облупленных стен. — Нечего ходить к этому заунскому калеке, всё равно не оценит. Ответ утонул в тяжелом хлопке двери, оставив Джейса в вакууме внезапно наступившей тишины. Он простоял ещё несколько бесконечных секунд, глядя в пустоту подъезда, прежде чем аккуратно, почти нежно притянуть дверь на себя. Замок щелкнул с сухим звуком. Он замер в прихожей, чувствуя себя полным идиотом: в одной руке — горячий сверток, пахнущий домом и детством, в другой — сумка, набитая лазурным безумием и украденными тайнами. Два мира столкнулись в его ладонях, точно две тектонические плиты, и он не знал, какой из них тянет его в бездну сильнее. Джейс обессиленно осел на пол, прислонившись спиной к двери, словно свая, вбитая в зыбкую почву. Сумка, набитая чужими секретами и ядом, мстительно впилась в бедро. Глаза предательски защипало, влага подступила к самым векам, но он резко закинул голову назад, впечатывая затылок в дерево и силой загоняя слёзы обратно. Ещё чего. Он не станет рыдать здесь, в этом пыльном склепе чужого прошлого. Моргнул. Раз. Система перезагружена. Вдохнул. Два. Давление стабилизировано. Когда угроза внутреннего затопления была устранена, он уставился в глубь квартиры. Там, в конце коридора, гостиная уже была вспорота первыми лучами рассвета. Тёплый свет выхватил из темноты танцующие пылинки — они кружились в воздухе, словно пепел после взрыва, медленно оседая на обломки жизни, которую он окончательно разрушил. Просидев в анабиозе ещё несколько минут, он начал медленно подниматься, нащупывая холодную сталь дверной ручки — костыль для своего ослабевшего тела. С каждым шагом вглубь квартиры реальность становилась всё более вязкой, похожей на отработанное масло. Джейс чувствовал, как его выворачивает наизнанку; тошнота от запаха еды смешивалась с едким осадком собственной лжи. Волна подавленных эмоций, которую он так старательно загонял в петлю, теперь рвалась наружу, грозя сорвать все предохранители. Он медленно, словно это был опасный груз, опустил сверток на край стола. В пустоте квартиры вопросы рождались и тут же лопались в мозгу, как пузырьки кислоты на хроме. Для кого здесь стоит вторая чашка? Кто эта женщина на рисунке, чей взгляд прожигает с такой силой? Да чёрт возьми, о чем Виктор — его закрытый, как шифрованный файл, Виктор — мог говорить с этой старухой? Джейс шумно втянул воздух, и маслянистый запах выпечки ворвался в лёгкие, агрессивно вытесняя стерильный озон. Тело, не получавшее топлива уже добрую неделю — если не считать литров черного дегтя, который в Академии называли кофе, и чистого адреналина, — отозвалось яростным, почти судорожным урчанием. В глазах поплыли битые пиксели, реальность замерцала на грани сбоя. Он обреченно признал: его ресурс исчерпан. Это был последний перевал, короткая диагностическая пауза в чистилище, прежде чем весь его мир окончательно пойдет под откос. Он глухо осел на диван — в то же самое место, где сидел, казалось, целую вечность назад. Тяжёлая сумка коснулась пола с едва слышным звоном стекла. Сидя здесь, на чужом, старом диване, Джейс на мгновение почти поверил, что всё хорошо. Что они — просто непутёвые студенты, изредка ночующие у друг друга, когда работа в Академии задерживалась настолько, что домой приходилось ползти. Что пустая чашка на кухонном гарнитуре ждет своего часа, а Виктор, всё еще молодой и живой, спросонья закрывающий глаза от слепящего света, прохрипит что-то вроде: «Почему ты начал без меня?». Эта хрупкая, желанная иллюзия разбивалась о невидимый вес сумки у его ног и тошноту, которую вызывал запах нормальной еды. Он украл их прошлое так же, как украл этот дневник. Еда встала комом в горле, оседая мёртвым грузом; тело, привыкшее к химии и адреналину, отторгало человеческую пищу, как инородный имплант. Каждый укус отдавал привкусом картона и пластика. Сквозь мутное стекло доносились крики чаек и гул просыпающегося города — фоновый шум чужой жизни. Рана на руке притихла, но стоило капле жира упасть на кожу, как лазурь вспыхнула с коротким замыканием, реагируя на органику как на помеху. Разум завис в пустом цикле, не в силах сфокусироваться ни на голоде, ни на магии. Когда он закончил, на столе остался один жалкий пирожок. Тот лежал на пропитанной насквозь салфетке, словно забытое подношение богам, которые давно отвернулись от этого дома. Джейс молча встал и прошёл к кухонной части комнаты. Поток ледяной воды ударил по коже, смывая пот, жир и всё, что можно было отмыть. Но стоило ему подставить под струи ожог, как тот отозвался коротким, острым импульсом боли и яркой искрой. Вода была бессильна против этой новой природы. Он обернулся, и взгляд впился в распахнутую дверь ванной. Бинты лежали там грязными, просоленными пластами, напоминая сброшенную кожу огромной рептилии. Рядом сиротливо скрючилась перчатка — пустая, безжизненная оболочка, похожая на отрубленную кисть. Джейс замер, пытаясь выжечь этот натюрморт распада взглядом, стереть его из реальности. Не вышло. С горьким вздохом, застрявшим в горле как кусок ржавого железа, он двинулся в холодное зево комнаты — туда, где его человечность окончательно осыпалась. Демонстративно проигнорировав сумку — этот черный ящик с чужими грехами, — он шагнул в ванную. В слепой темноте Джейс начал разгребать ошмётки марли. На ощупь они были чужеродными: ткань застыла, превратившись в ломкую корку, словно её пропитали не сукровицей, а жидким свинцом. Он сгреб их в жесткий ком, который царапал ладонь, как металлическая стружка, и смял одним коротким движением. Пустую перчатку он сунул в карман — её легкость казалась фантомной, невесомой. Так же молча он вернулся на кухню и втиснул мусор в ведро под раковиной. Он заставил себя не смотреть вниз, но периферийное зрение зафиксировало, как лазурный блеск на ткани медленно затухает, точно индикатор, у которого окончательно сел заряд. Больше не осталось дел, которыми он мог бы отгородиться от давящего веса запертых знаний. Мелкие ритуалы уборки закончились, оставив его один на один с правдой. Джейс вернулся к столу, подхватил сумку и тяжелым жестом водрузил её на столешницу. Магнитный клапан поддался с сухим, коротким щелчком, точно затвор винтовки. В недрах сумки обнажилась затертая кожа дневника и ядовитое мерцание фиолетовой пробирки — она пульсировала как неоновый нарыв. Джейс извлек книгу, бережно и страшно, словно вынимал деталь из работающего реактора. Он прижался поясницей к краю стола, выстраивая баррикаду между собой и реальностью. Лицом к выходу, спиной к беспощадному утреннему свету, который теперь казался агрессивным. Он решительно раскрыл дневник на той самой странице, где прервал чтение, — на пороге чужого безумия, которое вот-вот должно было стать его собственным. Сложенный листок послушно дожидался его на прежнем месте, словно затаившийся хищник в высокой траве. Джейс подцепил его кончиками пальцев и отложил дневник на край стола, освобождая пространство для главного. Бумага начала разворачиваться с сухим, глухим хрустом — так ломаются кости в абсолютной тишине. Но стоило ему полностью раскрыть лист, как ожог на запястье сдетонировал. Яркая лазурная вспышка прошила руку до самого плеча, выжигая нервные каналы, точно избыточное напряжение в тонкой проводке. По словно венам потек жидкий огонь, переписывая его биологический код. Джейс невольно согнулся пополам, хватая ртом воздух — Господи... — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Жар лавиной затопил каждую клетку, аннигилируя остатки усталости, прежде чем так же резко схлынуть — будто он прошёл невидимое испытание. Свет послушно втянулся обратно под кожу, оставив после себя лишь едкую каплю пота, медленно ползущую по виску. Джейс с усилием затолкал кислород в онемевшую диафрагму и аккуратно выпрямился, пытаясь сморгнуть пелену перед глазами. Пальцы всё еще судорожно сжимали листок — теперь тот казался отвратительно теплым, пульсирующим в одном ритме с его собственным, сбоящим сердцем. Лист оказался огромным — в развернутом виде он больше походил на инженерный саван или навигационную карту ада, чем на страницу дневника. Первое, что ударило по сетчатке — наслоение текста и схем. Рисунки обладали пугающей детализацией, а записи вились вокруг них ядовитым биомеханическим плющом. Джейс замер, раздавленный этим хаосом; взгляд судорожно выхватывал обрывки данных и фрагменты узлов, которые наползали друг на друга, точно хитиновые пластины неведомого монстра. В самом эпицентре этого бумажного безумия царило Оно. Чудовищный артефакт, напоминающий механическое сердце, насильно втиснутое в жесткий гексагональный каркас. От «сосудов» — черных, переплетенных магистралей — линии вели прямиком к наброску маски. Буквы наслаивались на буквы: подписи конфликтовали друг с другом, зачеркнутые фразы проступали сквозь новые слои чернил, точно старые шрамы. Автор пытался переспорить самого себя, в отчаянии проектируя идеальный двигатель для постчеловеческой плоти. Хекстек-самообучающаяся машина на почве органики. Здесь тот стал паразитом, который начал переваривать своего создателя. Чернила жили своей жизнью — выцветшие, почти прозрачные строки прошлых месяцев соседствовали со свежими, жирными кляксами последних недель, которые всё еще казались влажными и въедались в бумагу, как яд. «…стабилизация ритма достигается не за счёт усиления ядра, а посредством принудительной синхронизации…» — взгляд дёрнулся дальше. Мозг-фильтр в панике выхватывал лишь те обрывки данных, которые был готов переварить. «Кратковременная компенсация даёт ложный эффект улучшения».«После отката — деградация ускоряется». Слева располагался куда более детальный чертеж-инструкция маски-респиратора, раскрывающий пугающую суть «контейнера». Виктор спроектировал замкнутую систему: фиолетовый субстрат из пробирки, которую Джейс сжимал в сумке, должен был непрерывно циркулировать, точно кровь, через капельницу, в то время как Ядро, словно раскаленный мотор, вживлялось прямиком в искусственные «лёгкие». — Это... гениально, — выдохнул Джейс. Он тут же сжал челюсти так сильно, словно хотел раздробить собственные зубы и забрать эти слова обратно. В голове набатом застучало завершение фразы: «...и это абсолютно бесчеловечно». Остальной текст превратился в нечитаемую вязь, битый код. На расшифровку этого шифра ушли бы часы, а то и дни — временной ресурс, которого у него не было. Джейс в последний раз отчаянно пробежал взглядом по листу, словно бездушная бумага могла выкрикнуть ему ответ, прежде чем тайна окончательно скроется в тени. Он аккуратно, почти торжественно, сложил плакат по старым сгибам. Дневник — в сумку, сумка — на плечо. Кожаный ремень привычно резанул ключицу, но теперь этот вес казался непомерным, словно он взвалил на себя каркас самой судьбы Виктора. Он вновь начал судорожно мерить комнату шагами, пытаясь рассовать данные по полкам внутреннего архива, но обрывки информации не желали ложиться в пазы. «Хорошо. Ладно». Он всё ещё не обнаружил критический компонент, ради которого вскрыл этот склеп. Центральный процессор. Само Ядро. Джейс резко затормозил, и подошвы его ботинок вгрызлись в пыльный паркет, точно тормозные колодки. Если Ядра нет в мастерской, значит... — Ну конечно, — процедил он. — Капельница. Пробирки. Джейс горько усмехнулся собственной слепоте. Математика выживания оказалась пугающе линейной. Чтобы машина работала, ей нужно топливо. Виктор превратил себя в хекстековый генератор, а эту квартиру — в технический ангар для ремонта разлагающейся плоти. Он резко развернулся и впился взглядом в темный зев спальни, где за порогом, вероятно, ждало последнее звено этой цепи. Если в гостиной он метался, точно загнанный в клетку зверь, то в спальню вошёл с покорностью приговоренного к казни. Ткань на зеркале вновь колыхнулась, задетая его плечом, но Джейс даже не обернулся — призраки прошлого потеряли к нему интерес, их вытеснил холодный расчёт. Всё его внимание, сузившееся до фокальной точки, было приковано к капельнице. Она возвышалась над кроватью как хромированный скелет механизма, который выкачивал из Виктора остатки человечности, заменяя их фиолетовым дёгтем. Джейс остановился на полпути, не решаясь нарушить стерильность этого алтаря. Взгляд прикипел к тонким полимерным трубкам — они не обрывались у матраса, а упрямо уходили вниз, в черный вакуум под кроватью. Ну конечно. Где ещё можно спрятать нечто подобного масштаба, как не в самом слепом пятне комнаты? Обычные люди прячут под кроватью старые журналы или постыдные секреты, а Виктор… Виктор, верный своей мании, спрятал там фундамент. Возобновив движение, он скользнул взглядом по брошенному ортезу — пустой стальной чешуе. Джейс уперся ладонью в матрас рядом с ним и начал медленное погружение в бездну. Стоило ему опуститься на колено, как кожа мгновенно считала сухой, колючий холод, веющий из-под кровати, будто там открылся шлюз в открытый космос. Его пальцы сами собой скользнули вдоль магистралей — полимерные вены вели его, повинуясь звериному инстинкту выслеживания добычи. Ухватившись за край, он с усилием вытянул на свет массивную конструкцию. Механизм отозвался низким, утробным гудением, а металл проскрежетал по паркету, точно когти по кости. «Лёгкие» оказались неподъемными, инженерным гробом, намного тяжелее, чем Джейс мог представить. Он на мгновение захлебнулся вопросом «как же Виктор тогда...», но тут же заблокировал этот поток, выставляя ментальные фильтры. Сейчас была задача важнее. Механизм выглядел... мертвым. В нем не было ни пульса, ни тепла. Только безразличная сталь, застывшая в ожидании энергии. Он опустился на оба колена, принимая позу кающегося грешника перед этим стальным алтарем. Память лихорадочно выгружала фрагменты чертежей: линии, пазы, скрытые порты. Джейс начал прощупывать металл, пытаясь вычислить алгоритм, по которому эти «лёгкие» должны раскрыться, обнажив своего главного заложника. Несколько секунд напряженной дешифровки, сухой вздох металла, и броня разъехалась в стороны с шипением стравленного газа. Он невольно задержал дыхание: перед ним открылось то, что нарушало все законы мироздания. Оно оказалось крошечным — пугающе компактным для такой мощи. Гексагональная конструкция покоилась в самом центре механизма, словно драгоценный камень в инженерной оправе, обросшая причудливыми, фрактальными метастазами. Эти узоры были зеркальным отражением тех, что выжгло на его руке, но здесь они пульсировали глубоким, антрацитовым фиолетом. Ядро слабо мерцало, выхватывая из полумрака холодный блеск. Это было чистое, бесстрастное совершенство, свернувшееся в клубок, точно спящий хищник, ждущий своего часа в тишине этой металлической утробы. Джейс не двинулся, не в силах завершить движение; его рука застыла на полпути, парализованная тем, как грани механизма переливаются, словно жидкие кристаллы. Но стоило ему преодолеть несколько сантиметров, как Хексядро моментально отозвалось. Оно вспыхнуло яростным неоном, и мощный электрический ритм ударил в его ладонь, прошивая плоть до самого локтя. Оно «просканировало» его лазурный ожог и признало в нем родственную аномалию. Это не было прикосновением — это было воссоединение двух частей одной разорванной цепи. Стоило кончикам пальцев коснуться Ядра, как его буквально вышвырнуло из реальности. На мгновение он перестал быть Джейсом Талисом, растворившись в ледяном вакууме, где вместо кислорода была лишь статическая пыль и шум помех. Отвратительное, липкое удушье сдавило горло, не давая сделать даже мизерный вдох. Но так же резко сознание вернулось в тело. Воздух ворвался в лёгкие раскаленным свинцом. Джейс согнулся пополам в мучительном, сухом кашле, словно пытаясь выплюнуть собственные внутренности, которые внезапно стали ему не по размеру. Уперевшись левой ладонью в пол, он медленно перевёл затуманенный взор на правую руку, которая мёртвой хваткой вцепилась в Ядро. Или Ядро — в него. Смешанное свечение — фиолет артефакта и холодная лазурь ожога — сдетонировало в его пальцах, заставляя сенсоры глаз работать на пределе. Невидимая, но осязаемая энергия струилась вверх по венам, превращая конечность в горящий кабель. С парализующим оцепенением он наблюдал, как лазурные нити на запястье, словно живые электроды, переползают на корпус устройства. Они сплетались с фиолетовыми росчерками в противоестественном танце, пока всё не схлопнулось с резким выбросом озонового пара. Атмосфера взорвалась ультразвуковым писком, который ввинтился в кору мозга, выжигая последние мысли. Реальность плыла, как отражение в маслянистой луже, и он замер, боясь, что при попытке двинутся его кости просто рассыплются в белую пыль. Когда туман рассеялся, Джейс почувствовал, что тишина спальни стала осязаемой и тяжелой, как могильная плита. Его тело ощущалось как обесточенный механизм, застывший в ожидании перезагрузки. — ...Боже — хриплый шепот едва узнаваемого голоса сорвался с губ. Он прикусил язык, чтобы через резкую боль убедиться: он всё еще здесь, в этой комнате, в своем теле. Он медленно провел кончиком языка по деснам, проверяя целостность зубов после этого ультразвукового удара. Он выставил колено, превращая локоть в опору для перегруженного каркаса, и собрал остатки энергии для последнего рывка. Джейс попытался оторвать ладонь от поверхности Ядра, с ужасом наблюдая, как плоть тянется за металлом, словно расплавленный воск или вязкий полимер. Между рукой и устройством натянулись живые нити — пульсирующие магистрали, гудящие от запредельного напряжения. Секунда — и они лопнули с вязким, влажным хлопком, точно рвущийся кабель, наполненный кровью. Боль была такой, будто с него заживо сдирали слой за слоем, проводя деконструкцию без анестезии. Он сжал челюсти так крепко, что зубы протестующе скрипнули, угрожая рассыпаться в костную крошку. Последний рывок. С резким, тошнотворным щелчком — так звучит вылетающий из паза сустав — связь наконец разорвалась, оставив после лишь обоженную, сияющую пустоту. Ядро напоследок слабо, почти издевательски мигнуло — финальный импульс насытившегося хищника, который выкачал из жертвы необходимые данные. Джейс откинулся назад, рухнув на пол; воздух врывался в него болезненными порциями. В ушах всё еще стоял звук деформируемой материи: сухой треск кожи, напоминающий раздираемый старый пергамент. Сморгнув мутную пелену, он вытянул правую руку перед собой. Он знал, что увидит, но визуальный отчёт всё равно добил его. На внутренней стороне ладони проступил отчётливый гексагональный шрам. От него по коже расползались пульсирующие нити, похожие на грибницу. Прежний продолговатый ожог исчез, сменившись зазубренной, рельефной тканью, которая казалась собранной из битого стекла и чужого металла. Он бы выругался, если бы мог, но эмоции будто отсекли хирургическим путем. Даже не пытаясь осознать, что произошло, Джейс молча наклонился и резким, выверенным движением вырвал трубки, питавшие Ядро. Это ощущалось так, словно он собственноручно отключил аппарат жизнеобеспечения. Артефакт протестующе мигнул, пульсируя в агонии, но почти сразу смиренно погас, уходя в спящий режим. Впрочем, Джейс не обманывался — оно не выключилось, оно просто затаилось. Устройство идеально легло в его ладонь, заполняя собой каждый изгиб клейма на коже, словно его геометрия изначально проектировалась под его анатомию. Он поднялся с пугающей, автоматической обыденностью. Ядро исчезло в недрах сумки, отправившись к остальным фрагментам этого безумия. Грубым толчком он задвинул пустые «лёгкие» обратно в черный зев под кроватью — металл отозвался отвратительным скрежетом, оставляя на паркете глубокие, рваные борозды. Когда Джейс выпрямился во весь рост, позвоночник отозвался подозрительным щелчком — так звучит взводимый курок перед осечкой. Он бросил последний взгляд на иглу капельницы, где на самом острие дрожала мутная фиолетовая капля, похожая на ядовитую росу. Что ж. Счета оплачены. С той же машинной непоколебимостью он миновал гостиную. Его взгляд больше не сканировал пространство: ни одинокий пирожок, застывший в лучах утреннего света, ни вторую пустую чашку — эти немые свидетельства чужой надежды. Джейс методично гасил свет, словно обесточивая отработанный отсек гибнущего корабля. В коридоре его ждали плащ и ботинки — его внешняя оболочка. Под аккомпанемент равнодушного тиканья часов он облачился в свою маскировку, выверенным движением натянул перчатку и запер в ней всё, что теперь выносил в себе. Ткань на правой руке ощущалась инородным телом, вызывая фантомный зуд и желание сорвать её вместе с кожей. Щелкнул замок. Выйдя в сырой, пропитанный безнадегой бетонный колодец подъезда, Джейс запер квартиру. Ключ исчез в кармане с коротким металлическим лязгом. Лимит доступа к прошлому был исчерпан. Его спокойное шествие вниз сопровождалось глухим, мерным эхом, которое разносилось по пролетам, словно стук метронома. На втором этаже взгляд равнодушно скользнул по вазе с цветами, завядшими в своем пыльном углу. На первом — по чьему-то граффити: дерзкие мазки краски складывались в нечто осмысленное. Стальная дверь подъезда отозвалась коротким электронным пиликаньем и распахнулась, впуская ослепительный, почти болезненный поток солнечного света. Пилтовер встретил его золотым сиянием, в котором Джейс теперь чувствовал себя не героем, а инородным телом. Он затормозил на мгновение, поглубже натягивая капюшон, и шагнул в рассвет, сам не зная конечной цели. Ноги вели его сами, повинуясь какому-то внутреннему компасу. Стоило миновать старую детскую площадку, как по затылку полоснуло неприятное чувство чужого взгляда. Внимание было слишком пристальным, почти физически ощутимым. Не сбавляя шага, Джейс резко обернулся, выхватывая взглядом пустые качели и тени подворотен. Никого. Он двинулся дальше, но пульсация в сумке стала заметно чаще. Окраины плыли перед глазами зыбким, битым маревом. Джейс фиксировал реальность лишь на периферии, точно смотрел заезженную кинопленку в пустом зале. Ритмичный, утробный всплеск Хексврат отдавался вибрацией в порталах его метки, заглушая голоса подростков и шарканье рабочих — винтиков, уходящих на смену. Жилые дома мелькали безликими коробками в бесконечном, сером цикле рендеринга. Очередной ларек, едкий запах химии и снова этот взгляд, впивающийся в лопатки, как зонд. Он остановился, чувствуя, как внутри всё обрывается. На этот раз он не стал играть в прятки. Он обернулся медленно, с обреченностью человека, который узнал почерк своей судьбы. С его губ едва не сорвался стон — смесь усталости и горького осознания. Ну конечно. Преследователь не прятался. Тот просто ждал, когда Джейс наконец наберется смелости посмотреть ему в глаза.