Après la mort

— ...вышло! — Его возглас, полный лихорадочного безумия, захлебнулся под резким жестом Ревека. Тот вскинул палец, призывая к тишине с такой властностью, словно усмирял капризный прибор, готовый взорваться. Джейс совершил несколько рваных оборотов по лаборатории, чувствуя, как адреналин сменяется арктическим холодом. Он обернулся к мяснику, который сидел на краю стола, скрестив руки на груди, неподвижный, как чугунное изваяние. Джейс сжал кисть в кулак, пытаясь реанимировать фантомную связь с тем, кто лежал за дверью. — Почему?.. — вопрос сорвался, превратившись в задушенный хрип. Он грубо откинул волосы назад, нащупывая под пальцами липкий пот и двухдневную щетину. — Почему... почему не вышло? Чистильщик лишь скупо качнул головой, в то время как его взгляд был прикован к черному зеву подсобки, где в тени затаилось их творение. Рассветные лучи, пробивавшиеся сквозь стекло за его спиной, превращали его силуэт в подобие падшего ангела из шестеренок и копоти. Прозвучал сухой щелчок челюсти, прежде чем Ревек выплюнул ответ: — Возможно, системе просто нужно время на индексацию. Ревек поправил засаленный шарф на шее. Для него Виктор перестал быть человеком в тот момент, когда его кожа приобрела оттенок оружейной стали. Теперь это был "объект", требующий калибровки, или утилизации. Джейс выдавил из себя надломленную усмешку и двинулся на мясника. Остановившись в двух шагах, он процедил, вскидывая руки, словно пытаясь удержать рушащийся потолок: — Время? У нас нет этой переменной! Если Кейтлин произнесет хоть слово — меня арестуют в ту же секунду! — Он резко опустил руки, жест был похож на падение гильотины. — Это в лучшем случае, — добавил Джейс тише, и в его словах проступил металлический привкус обречённости. — В худшем, как вы сами предрекали, — нас сожгут. Втроем. Чистильщик медленно перевёл на него единственный глаз. В нем не было ни сочувствия, ни злости — только бесконечное терпение механика, выжидающего момент замыкания цепи. Его взгляд был холодным, как оптический прицел. — Есть другие идеи, Джейс? — Я не... не знаю. — Опустив взгляд, он зафиксировал деталь, которая не вписывалась в образ циничного мясника. Пальцы Ревека, вцепившиеся в свои предплечья, едва заметно подрагивали. Это был мелкий, высокочастотный тремор — типичный симптом тех, кто слишком долго находился в зоне летального электромагнитного излучения. — Ещё «Мерцания»? — тон Джейса дрогнул, выдавая готовность впрыснуть в этот труп хоть всю химию Зауна, лишь бы прервать тишину. Мясник сжал руки ещё сильнее, пытаясь купировать предательскую реакцию собственного тела. Его костяшки побелели, напоминая выбеленные временем кости на дне карьера. Он посмотрел на пульсирующее клеймо на ладони Джейса и на мгновение прикрыл свой единственный глаз. Это был жест приветствия. Ревек видел в этом ожоге не рану, а посвящение в клуб тех, кто продал свою биологию за право коснуться Истины. — С собой больше нет, — отчеканил он, и в его ответ проступил сухой скрежет разочарования. — Мы вкачали в него дозу, способную запустить турбину дредноута. Джейс замолчал, и в наступившем вакууме стало слышно, как деформируется сталь в подсобке. Редкие щелчки остывающего верстака походили на шаги кого-то крошечного и костлявого, пробирающегося по металлу. Он обернулся на звук, уверенный, что слышит кашель Виктора — тот самый, заунский, раздирающий лёгкие. Но это был Ревек, который скреб ногтем по засохшей капле лака на столе. В глубине Академии, точно удары метронома, резонировали мерные шаги миротворцев. Они работали до рассвета, вытравливая причину аварии, или — Джейс не был уверен — они уже шли по их тепловому следу, сжимая кольцо вокруг лаборатории. Он вновь принялся чеканить пространство шагами, пытаясь заполнить эту пустоту собой, своей плотью и страхом. Его рука дернулась к лицу. В этот раз он не стал сопротивляться, позволив отвратительной аддикции взять верх. Его пальцы, пахнущие паленым озоном, впились в кожу, пытаясь содрать маску благородного Советника и обнажить ту гниль, что проела его изнутри. Каждый раз, когда Джейс пересекал линию проема, он фиксировал, как тени внутри подсобки деформируются. Это не было игрой утреннего света — это была аномальная пульсация. Тень от операционного стола то вытягивалась в хищный силуэт, то сжималась обратно в такт медленному, индустриальному ритму, подозрительно похожему на дыхание. Но когда Джейс замирал, пытаясь вглядеться, подсобка отвечала ему лишь мертвой неподвижностью. И каждый раз, когда он смотрел в сторону операционной, его ожог на руке отзывался тупой, тянущей болью — словно невидимая нить всё ещё тянулась от его нервной системы к Ядру внутри Виктора. Он был истощен. Он отдал «объекту» не только энергию, но и часть своей воли к жизни. Воздух в лаборатории приобрел фиолетовый вкус. Этот запах — приторная смесь озона и гниющих фруктов в сточном коллекторе — въелся в сукно его мундира, отравляя каждую пору. Джейсу казалось, что концентрация паров достигла критического порога: достаточно одной искры, одного случайного разряда между кабелями, чтобы реальность взорвалась, выжигая их грехи вместе с этим бетонным склепом. Не глядя на Ревека, Джейс с силой растер лицо ладонью, стараясь не фокусироваться на ране — сейчас та казалась лишь безжизненным серым обрубком, выгоревшим предохранителем. Он прошипел, скорее обращаясь к богам, чем к напарнику: — И что дальше? Что нам делать дальше? Мясник хранил молчание. В лаборатории раздался едва уловимый металлический лязг — звук взводимого затвора или защелкивающегося карабина. Джейс не обернулся, глубже погружаясь в чертоги своего разума, где все планы рассыпались цифровым мусором. — Мы... чисто теоретически... Могли бы переместить объект в нижние доки. Джейс замер. Это предложение пахло не спасением, а окончательным изгнанием в те зоны города, где свет ламп никогда не бывает белым, а вода всегда имеет вкус мазута и смерти. — Вы предлагаете спрятать это среди заунской ржавчины? Не дожидаясь ответа, Джейс остановился около окна, глядя на просыпающийся часовой механизм города. Пилтовер с этой высоты казался пугающе хрупким, словно его отлили из тончайшего фарфора, который треснет от одного неосторожного звука. За окном прозвенел первый утренний трамвай — чистый, мирный звон, который больше не имел к ним никакого отношения. Город оживал, чтобы пить кофе и обсуждать прогресс, в то время как за спиной Джейса, в сумраке, прогресс только что сожрал своего создателя и выплюнул его в виде пяти центнеров ртути и мертвой плоти. Он подумал о Кейтлин. Наверняка сейчас её перо выводит буквы того самого рапорта, который станет его смертным приговором. Или она просто молчит, раздавленная гравитацией его предательства. Это молчание пугало его сильнее, чем ритмичный топот тысячи кованых сапог. Джейс смотрел на золотые шпили Совета и видел в них отблеск её платья. Мэл. Он не сказал ей ни одного честного слова после того, как пыль осела на развалинах зала. Он просто ушёл вслед за носилками Виктора, оставив её стоять среди обломков их общего будущего. Теперь её образ казался галлюцинацией. Она была из мира, где проблемы решались переговорами и шелком, а не шприцами и агонией. Джейс понял: он боится не гнева, а того, что если она войдёт сюда сейчас, она увидит не Советника Талиса, а чудовище, которое он выкармливал в себе годами. — В доки? — эхом отозвался он, чувствуя, как реальность вокруг них начинает кристаллизоваться в новый, ещё более опасный маршрут. — Вы предлагаете Советнику Талису закончить свой маршрут в сточном коллекторе, обнимая биомеханический эксперимент? — Вы закончили свой маршрут Советника в ту секунду, когда вскрыли этот нарыв, Джейс, — Ревек наконец поднялся, и его суставы издали злой щелчок, похожий на выстрел. — Теперь вы отец этого кошмара. А дети... — он мазнул взглядом по чёрному проему подсобки, — дети иногда бывают мертворожденными. —  Отец... — скупо повторил Джейс, пробуя это слово на вкус, точно окисленную медь. — Когда-то мы были отцами Хекстека. Вместе. А это... Он замолчал, не в силах завершить фразу — слова рассыпались в его сознании на осколки. Он прислушался к мерному, металлическому стуку, доносившемуся со стороны Ревека: Чистильщик неподвижно смотрел в окно, зажав что-то в кулаке. Джейс обернулся к нему, ощущая, как по позвоночнику пробегает разряд тревоги. Его брови невольно взлетели, прежде чем изломанной линией сомкнуться на переносице. — Зачем вам... нож? Ревек не шелохнулся. Его глаз, отраженный в мутном оконном стекле, казался фотоаппаратным объективом, фиксирующим точку невозврата. — Нож? — Чистильщик посмотрел на лезвие так, словно видел его впервые, как на лишнюю деталь в сложной схеме. Его зрачок сузился до размеров игольного ушка. — Мне он незачем. Но вот вам он может пригодиться. Джейс вперился в лицо Ревека, пытаясь вытравить из него ответ на незаданный вопрос. Он уловил, как стол под его руками резонирует с его собственным дрожащим пульсом. — А мне... — Джейс сглотнул вкус застарелой крови, — мне-то он зачем? Ревек неспешно повернул голову, и ледяной свет рассвета разрезал его лицо пополам, оставляя одну сторону в чернильном небытии. Он протянул нож рукоятью вперед. Сталь была тусклой, лишённой глянцевого пилтоверского блеска — рабочий инструмент из стоков, созданный для того, чтобы вскрывать швы и обрезать лишнее. Лезвие было испещрено мелкими зазубринами — следами от вскрытия кабелей и, возможно, костей. — Чтобы перерезать пуповину. Или чтобы стереть ошибку, если наше «божество» решит, что в этой реальности ему слишком тесно. Мясник смотрел на Джейса, и в его глазу не было осуждения. Это был взгляд хирурга, который уже ампутировал надежду и теперь просто наблюдает, как пациент справляется с фантомной болью. Его предложение «перерезать пуповину» звучало не как угроза, а как единственная милосердная процедура в этом анатомическом театре. Джейс вспомнил, как Виктор когда-то, в полушутку, назвал их «родителями новой эпохи», когда первый кристалл запел в их руках. Тогда это пахло шампанским и триумфом. Теперь «ребёнок» лежал в подсобке — вывернутый наизнанку, состоящий из ртути и ненависти. И всё, что отец мог ему дать — удар зазубренным лезвием в место, где раньше билось сердце. Он не взял оружие. Джейс глянул на свою руку — на серый хекстековый ожог, который теперь выглядел как инвентарное клеймо смертника. До него наконец дошло: Ревек не верит в триумф. Ревек ждет, когда «объект» в подсобке совершит первое движение, которое станет для них последним. — Вы... вы серьезно? — выдохнул Джейс, и его голос задрожал, как неисправная мембрана. Чистильщик не ответил. Он лишь сжал рукоять крепче, усмиряя высокочастотный тремор. Джейс лихорадочно заметался взглядом между искаженным лицом и лезвием, прежде чем рывком «отклеиться» от столешницы. Он навис над мясником, как перегруженный громоотвод. — Да лучше он убьёт меня, чем я нанесу удар первым! — практически прорычал он. Джейс с такой силой сжал пальцы, что клеймо на его коже пульснуло мертвенным неоном. Он тяжело задышал, и его слова вылетали изо рта короткими, рваными импульсами. — Я не стану его палачом дважды! В глазах Джейса блестел не фанатизм, а отчаяние человека, который поставил свою душу на кон и проиграл. Он понял, что боится не ножа, а того, что его рука — его собственная плоть — может сама потянуться к этой рукояти, если в подсобке раздастся первый крик. Ревек наблюдал за ним с какой-то горечью, будто заранее считал подобный вариант и предсказал финал. Несколько секунд помещение заполняло лишь рваное дыхание Джейса, прежде чем мясник глухо отложил нож на край стола. С такой же бесстрастной аккуратностью он, вероятно, откладывал вилку после обеда. Звук удара стали о сталь поставил точку в их бессмысленном препинании. — Что ж, — Чистильщик отвёл взгляд на выход, в серую пасть коридора. Он дёрнул воротник замызганной рубашки, обнажая сетку старых шрамов на шее. — В любом случае, мне придётся вернуться в доки. Джейс молниеносно подался назад, втягивая едкий воздух в закупоренные лёгкие, словно в его системе произошла разгерметизация. — Для чего? — выдавил он, и в его голосе лязгнул страх. — Вы что... просто оставите его так? Когда Ревек помедлил с ответом, Джейс инстинктивно вцепился в его локоть, словно неисправный захват, боящийся потерять последнюю опору. Мясник даже не поморщился, хотя хватка была костедробильной, отчаянной. Внутри Джейса поднялась позорная, детская паника. Ему хотелось крикнуть: «Стойте! Не уходите. Вы не можете оставить меня здесь с ЭТИМ». Он открыл рот, и кончик языка уже коснулся нёба, готовый сформировать звук, но горло перехватило спазмом. Сказать это — значило признать свою полную беспомощность. Признать, что Золотой мальчик не может дышать в одиночку, когда в комнате пахнет не духами, а трупной химией. — Я больше не могу ничего сделать, — Ревек медленно, по одному, разомкнул чужие пальцы, точно извлекал конечность из пасти бешеного пса. — И проект «С» не обладает достаточной автономной жизнеспособностью. Имя, зашифрованное в обезличенный индекс, ударило Джейса в грудь сильнее, чем винтовка Кейтлин. Это вербальное клеймо на мгновение парализовало его, позволяя Ревеку отступить в зону тени. Он вдруг ощутил во рту сухой, пыльный привкус мела. Перед глазами вспыхнул образ: Скай, поправляющая очки, вечно тихая, вечно присутствующая. Он осознал, что за все эти часы агонии Виктора он ни разу не подумал о ней как о человеке. Для него она тоже стала деталью. Расходным материалом. В этот момент Джейс понял, что уже не стоит выше Ревека. Он просто лучше одет. Тяжёлые сапоги Чистильщику оставляли на стерильном кафеле грязные, влажные следы — след заунского ила в сердце Академии. Ревек уходил, и его сутулая спина казалась Джейсу надгробием для всех, кого они принесли в жертву. Он возвращался в свою естественную среду обитания — туда, где смерть не маскируют золотыми аксельбантами. У самой двери он обернулся, и его фигура стала провалом нуля на фоне рассвета. — Оставьте нож себе, Джейс. Не как оружие... — он посмотрел на дрожащие руки Джейса с почти отеческой жалостью. Мясник видел перед собой не гениального изобретателя, а испуганного ребенка, который разбил любимую игрушку и теперь пытается склеить её собственной кровью. — ...Как напоминание о том, что у каждого эксперимента есть точка отсечения. Дверь за Ревеком закрылась с тихим, окончательным щелчком — так захлопывается крышка саркофага. Джейс остался в сенсорном вакууме и поднятыми руками в невысказанной мольбе, с кислотным осознанием того, что они натворили. Ему хотелось разрыдаться. Ему хотелось рассмеяться. Он не сделал ничего из этого. Он не знал, сколько простоял в центре этого склепа, прежде чем его взор сфокусировался на ноже. Тусклый, уродливый инструмент на краю стола казался сейчас единственным честным объектом в мире, сотканном из лжи и неонового дыма. Джейс нащупал стул и рухнул в него, не сводя глаз с лезвия, но так и не решившись коснуться стали. Вместо этого он вцепился в собственный ожог, с силой вонзив большой палец в омертвевшую ткань. Он давил так, словно пытался вытравить эту техногенную заразу, выкорчевать её из своей плоти вместе с нервами. От колючей, высоковольтной боли он выдохнул сквозь стиснутые зубы, но не ослабил хватку. Это не была просто боль — это был информационный шум. Внутри его мышц что-то дергалось, словно невидимые нити тянули его за кости в сторону подсобки. Джейс посмотрел на свою руку: кожа на месте клейма мелко вибрировала, выбивая на поверхности стола едва слышную дробь. Он продолжал давить до тех пор, пока кровоток не перекрылся полностью, а рука не превратилась в холодный, бесчувственный манипулятор. В этой агонии он искал хоть каплю прежнего себя, но находил лишь пустоту и мерный гул. Джейс яростно впечатал лоб в предплечье, пытаясь выжечь мантру, поселившуюся в его черепной коробке, точно вирусный код. «Что я наделал». Фраза билась в такт с его замедленным, сбоящим пульсом, попадала в ритм с капающей водой в раковине и синхронизировалась со свистящим дыханием. Мир вокруг него превращался в единый метроном безумия. Когда тишина стала физически невыносимой — густой, как мёд, — Джейс резко оторвал голову от руки. Он вскочил, игнорируя затекший позвоночник, который отозвался сухим хрустом, и принялся лихорадочно наводить «порядок». Ему жизненно необходим был шум. Любое механическое занятие, способное убить время и заглушить голоса в системе. Ревек ведь сказал, что просто нужно время, верно? Время на стабилизацию процесса. Джейс начал вытирать сталь до зеркального блеска и переставлять химреактивы, превращаясь в автоматического робота, выполняющий бесконечную, бессмысленную задачу. Он драил стол с такой силой, что костяшки начали кровоточить, но в его изломанном сознании это была необходимая жертва. С каждым движением тряпки он пытался стереть не грязь, а саму вероятность того, что Виктор вернётся. Или не вернётся. И с каждым лязгом металла об металл он пытался забить поглубже осознание того, что за дверью подсобки остывает не труп, а его собственная душа. Убираясь, Джейс на мгновение увидел на зеркальной поверхности не своё отражение, а испуганные глаза Скай. Они смотрели на него сквозь слой смазки и крови. Он зажмурился, и когда открыл глаза — видел лишь грязную тряпку и тусклую сталь. Но запах её духов — мягких цветов и мела — на секунду перебил вонь озона, заставив его желудок сжаться в судороге. В паузах между грохотом инструментов Джейс улавливал ультразвуковой писк — тонкий, как лезвие, едва ощутимый, точно звук старого, умирающего монитора. Этот сигнал транслировала подсобка. Ядро больше не просто светилось — оно «прозванивало» пространство, выпуская невидимые радары, которые сканировали стены лаборатории и его череп. Джейс швырял инструменты, чувствуя, как внутри него замыкает контакты. В паре метров от него, в комнате, затаилось то, что раньше было его партнёром, а теперь стало биомеханическим алтарем, на котором он принес в жертву всё. Он играл в бога, но в итоге стал лишь неисправным предохранителем в цепи, где напряжение превысило все мыслимые пределы. Когда на столе не осталось ничего, кроме тусклого ножа, Джейс издал звук, граничащий со всхлипом и коротким замыканием. Не давая себе времени на сомнения, он вцепился в рукоять с такой силой, что кожа лопнула. Алая биологическая жидкость мгновенно смешалась с серой технической смазкой, стекая по лезвию мерзким, гибридным осадком. Джейс посмотрел на свои холеные пальцы, сжимающие сталь. Это лезвие выглядело на фоне его мундира как опухоль на здоровом теле. Он понял, что Ревек подарил ему не инструмент, а зеркало: теперь Джейс Талис пах не успехом, а заунской грязью. Он не чувствовал боли — его болевые рецепторы захлебнулись в адреналине. В его голове упорно выстраивались логические алгоритмы, которые рассыпались в цифровой мусор, едва коснувшись образа Виктора. Он пытался вызвать из памяти формулу стабилизации, выведенную в их первую ночь в подвале, но вместо золотых цифр перед глазами пульсировали фиолетовые вены, колонизирующие чужое лицо, точно высоковольтный лишайник. Джейс разжал пальцы. Нож с оглушительным лязгом упал на стол, и этот звук отозвался в его черепе как удар молота по наковальне. Посмотрев на лезвие, отражение в нем раздвоилось. Ему казалось, что из стали на него смотрит не его собственное измученное лицо, а маска Виктора, какой она была до взрыва. И эта маска беззвучно шептала формулу, которую он никак не мог вспомнить. Ошибка округления. Смертельная погрешность в четвертом знаке после запятой. Он медленно отступил от окна, судорожно сжимал левую руку, пытаясь остановить кровотечение и не дать остаткам своей человечности вытечь на этот проклятый пол. Его взгляд метнулся к тёмному проему, к раковине, где всё началось, но он резко обогнал этот импульс. Он не может войти туда. Джейс замер, прижав окровавленную руку к груди, будто пытался заткнуть дыру в собственной обшивке. Он перевел взгляд на окно. Ослепительный, безжалостный свет свидетельствовал о наступлении полудня — реальность промотала несколько часов, пока он пребывал в кататоническом трансе. Он оторвал ладонь от мундира, разжимая пальцы один за другим, точно заклинившие шарнир. Скупая капля сорвалась вниз и разбилась о светлый кафель, оставив инородный след в стерильном пространстве. Глядя на свою кровь, смешивающуюся со смазкой, Джейс испытал почти экстаз. Она была красной. Она была теплой. Она была доказательством того, что он ещё не стал частью этого нереального кошмара. Только когда сорвалась третья капля, он окончательно «перезагрузился». Громкий звук удара жидкости о пол вышвырнул его из оцепенения. Джейс подлетел к столу, усердно перерывая ящики в поисках остатков бинтов. Его движения стали дергаными, аритмичными. Ему нужно было остановить это кровотечение, нужно было заклеить брешь. В этом свете лаборатория казалась ещё более жуткой: каждый угол был вылизан солнцем, обнажая грязь их эксперимента, которую больше не могла скрыть ночная тень. Рывком выдернув ящик, Джейс на секунду оцепенел. Взгляд наткнулся на ту самую фигурку — нелепый артефакт из прошлой, «светлой» жизни. Он гулко сглотнул, ампутируя этот образ из своего сознания, и потянулся к бинтам. Рванув марлю зубами, он не заботился о стерильности. Его поглотил едкий металлический запах крови, который в этой бездне казался оглушительным, как сирена. Джейс заматывал кисть с маниакальным усердием, стягивая ткань до хруста костей. Он чувствовал себя дайвером, который истекает кровью в океане, кишащем голодными акулами. Джейс закончил бинтовать кисть. Белая марля мгновенно пропиталась красным и серым, превращаясь в уродливый камуфляж. На миг ему почудилось, что в ней плавают крошечные серебристые искры. Он стянул бинт так сильно, что пальцы посинели, пытаясь задушить в себе это чужеродное присутствие, прежде чем оно доберется до сердца. Не обращая внимания на пульсацию, он снова принялся чеканить шагами пол. Каждый удар каблука по кафелю отдавался в голове костяным щелчком — точно костяшки домино, падающие в бесконечное ничто. Джейс старательно игнорировал системный сбой: то, как мир вокруг начал плыть и течь от головокружения. То, как желудок скручивало в тугой узел от едких испарений. С каждым морганием веки становились всё тяжелее, превращаясь в заслонки, которые грозили закрыться навсегда. — Прости... — выдохнул он в пустоту, не зная, к кому обращается: к Мэл, к Скай, к себе, или к тому безмолвному существу за дверью. Только когда он едва не рухнул, потеряв координацию, он позволил себе опуститься на стул. Всего на пять минут. Всего на один цикл перезагрузки. Но голова сама предательски упала на прохладную сталь стола, и сознание схлопнулось, не выдержав гнёта последних недель. Сознание схлопнулось резко, как перегоревший транзистор. Последним, что увидел Джейс перед тем, как тьма поглотила его, было лезвие ножа. В его тусклом металле отражалось небо — холодное, безразличное и абсолютно пустое. Он погрузился в беззвучное забытье, не зная, что его судья уже перешёл порог. И тот был лишен милосердия, непоколебимо настроен лишь на одно — вынести свой вердикт.