Сердце гор

Моё путешествие не задалось с самого начала. Поезд прибыл в пункт назначения с опозданием в два часа. Проводник, должно быть, уехал, так и не дождавшись меня, ибо по прибытии я оказался на опустевшей железнодорожной станции. Я был ужасно расстроен и уже было думал дожидаться следующего поезда до Москвы и даже узнал расписание, но всё же решил немного прогуляться по окрестностям. Станция на маршруте была конечной. Стоял чудесный майский полдень, однако вскоре я понял, что солнце здесь, на Кавказе, светило совсем иначе. Вокруг не было ни души. Солнце висело высоко в ясном, совершенно безоблачном небе и палило нещадно; вокруг струился раскалённый воздух, опалял кожу горячими струями до красна. Ни дуновения привычного майского ветерка с берёзовых рощ, ни пения птиц — мертвенная тишина. Я покинул вокзал и вышел в город, чтобы оглядеться, и тут же оказался в окружении зеленых Великанов. Я даже голову не мог поднять так высоко, чтобы осмотреть их полностью, от подножия до самых вершин. Кисловодск действительно располагался почти в самом сердце горных массивов, но ландшафты здесь значительно отличались от тех, что я видел во время экспедиции к Уральским горам — вместо остроконечных скал, здесь всюду возвышались поросшие густой зеленью холмы. Издалека они казались пушистыми, кучерявыми, можно сказать махровыми, однако приглядевшись, я понял, что большую часть покрова образовывали хвойные леса. Несмотря на жаркий климат, воздух здесь был невероятно чист и прозрачен, он густым потоком проникал в мою грудь. Профессор не лукавил, когда много раз восхвалял здешний целебный воздух. Да, такими были мои первые наблюдения на Кавказе. Я тут же записал всё в дневник. До прибытия поезда нужно было прождать ещё шесть часов, поэтому, положившись на свою интуицию, я выбрал направление и пошёл по обочине дороги, вдоль подножия негостеприимно встретившей меня горы. К счастью, все мои вещи уместились в один небольшой саквояж, и мне не пришлось тащить тяжёлый багаж или тратить время на поиски станционного смотрителя, у которого этот багаж пришлось бы оставить. Я шёл довольно легко и скоро, осматривая местные пейзажи из-под белого козырька. Дорога здесь была устлана галькой, и шёл я до тех пор, пока передо мной не начал постепенно открываться вид на город. Невысокие постройки утопали в цветении и зелени, кое-где пестрели разноцветные клумбы и палисадники, в центре вырисовывались узкие улочки и черепичные крыши домов. А вокруг стояла всё та же великая стена холмов. Я присел на пологий булыжник и стал любоваться видом. Тоска и разочарование охватили меня с новой силой — меньше чем за четверть часа этот край совершенно очаровал меня, и покидать его вот так, потратив столько сил и времени на путь сюда и не познав сути здешней культуры, не совершив для себя ни одного чудесного открытия, казалось совершенно немыслимым. Ко всему прочему, я собирался писать книгу, и эта поездка, можно даже сказать экспедиция, несла хоть и незначительный, но от части научный характер. Мне нужны были материалы. Мне нужно было остаться. Но я мало что знал о конечном пункте назначения. Всё моё путешествие организовывал профессор, и я даже и понятия не имел какой из населённых пунктов он счёл лучшим для моего пребывания. На попытки расспросить его об этом, он лишь похлопывал меня по плечу и поговаривал: «Оставь это на меня, сынок». Улыбка промелькнула на моих губах при воспоминании об этом добродушном старике. Я глубоко вдохнул и поднялся. — Что ж, похоже меня ждёт очередное приключение, — сказал я сам себе весело, пусть на деле это было совсем не весело.

***

Устланная галькой дорога вскоре прервалась и переросла в пыльную, широкую тропу, круто ведущую вниз, к городу. Я уже знатно подустал и почти выдохся, когда за мной внезапно послышался скрип и раздалось громкое фырканье. — Прошу прощения, — хрипло прокричал я, прочистив пересохшее горло. К тому времени я уже израсходовал все свои пожитки и выпил почти всю воду. Мужчина потянул за вожжи, и гнедая кобылка остановилась, помахивая хвостом. — Не могли бы Вы подсказать, как мне добраться до ближайшего высокогорного аула? По-хорошему, в первую очередь было бы неплохо добраться до самого города и купить продовольствия в дорогу, но в тот момент это меня мало волновало. Я также не задумывался о том, что местные жители могли не понимать мою речь и вовсе не говорить по-русски. Мне тогда очень повезло. И я даже не подозревал насколько. — До какого аула, брат? — спросил худенький мужчина мелодичным юношеским голосом с едва уловимым южным акцентом. — Да в общем-то до любого, — почувствовав себя неловко, ответил я. Теперь это почти не имело никакого значения. Наслышанный о местном гостеприимстве, я искренне надеялся на то, что меня примут как дорого гостя в любом доме. — Я учёный и писатель, мне важно изучить местную культуру… Лицо моего собеседника было скрыто за широкими полями старой соломенной шляпы, и я не смог разглядеть его. Немного погодя, он кивнул на место рядом с собой и бодро сказал: — Садись! Я с несказанным облегчением взобрался на лавку пустой телеги. Поводья дрогнули, юноша причмокнул губами, и кобылка, весело махнув чёрным хвостом, скоро зашагала по тропе. Увы, путь моего попутчика лежал по объездной дороге, и увидеть Кисловодск изнутри в тот день мне не удалось. Чтобы утешить себя, я смотрел по сторонам и старался изучить местную флору, задумываясь о создании небольшого гербария. Большинство видов растений были мне знакомы, однако были и те, которые распознать я не мог. Я уже собирался расспросить о неизвестном мне кустарнике у нового знакомого, как вдруг понял, что не знаю его имени, да и сам не представился. — Я Александр, — негромко сказал я и протянул руку. Собрав поводья в правую руку и освободив левую для рукопожатия, молодой человек ответил: — Кази́м. По пути сюда, в поезде я читал некоторые записи о населении Кавказа. На высокогорных территориях проживало множество народов, относящих себя к разным этносам и исповедующих разные религии. Язычество почти полностью изжило себя ещё столетие назад, христианство укрепилось лишь на некоторых территориях Предкавказья и за Главным Кавказским хребтом, а Казим, судя по арабскому происхождению его имени, был представителем народа, исповедующего Ислам. Я был полон энтузиазма. — Приятно познакомиться. Мы обменялись рукопожатием, и я тут же преступил к диалогу: — А что это за кустарник растёт тут у дороги? — Кизил Кавказский, — посмотрев по сторонам, пояснил он. — Ммм, — потянул я и задумался. Казим был немногословен, но дружелюбен. Спустя время он всё же спросил: — Ты издалека приехал? — Из Москвы. — О, далеко. — Да, больше суток в дороге, — я тяжело вздохнул. Он снова некоторое время молчал. Я несколько раз прервал тишину вопросами о других растениях и, получив ответы, тоже притих. — Ты сказал, что учёный и писатель. Что писать здесь будешь? — «Хроники Кавказских хребтов», — ответил я. Меня наполняло неподдельное чувство гордости оттого, что именно я стану автором первой книги о жизни людей на Кавказе. В высшем свете Москвы и Петербурга о жизни в горах ещё со времён Литературных Светил ходило много легенд, да таких, что трудно было понять, где глупая выдумка, а где действительность. Я хотел иметь собственное представление о здешней жизни. — Звучит, — сказал Казим, кажется улыбнувшись. Я всё ещё не видел его лица. Мы быстро разговорились. Казим оказался хорошим проводником и собеседником, знал ответы почти на все вопросы и рассказывал сам. Я увлечённо слушал и постоянно делал пометки в дневнике. Я настолько увлёкся, что позабыл о голоде и жажде. Очнулся лишь тогда, когда вместо следующего предложения, Казим произнёс громкое и протяжное «Бррр», и лошадь остановилась где-то посреди горной тропы, окружённой лесом. Я огляделся: среди высоких елей и стройных сосен было тенисто и прохладно. Тихо шелестел свежий ветерок, щебет птиц доносился эхом с разных сторон. — Надо набрать воды, — Казим ловко спрыгнул со скамьи и взял с телеги флягу. Я тоже поспешил спуститься. Он вёл меня прямо в чащобу уверенным шагом, а я боязливо следовал за ним, стараясь не споткнуться о коряги и торчавшие из земли корни. Мы снова спускались вниз по горному склону. До того момента я считал себя достаточно выносливым, но в ногах уже тянуло и ныло, и эти подъёмы и спуски успели мне порядком надоесть. А вот Казим, судя по лёгкой и непринуждённой походке, не испытывал ни капли дискомфорта, даже наоборот. На одном из крутых и каменистых порогов он спокойно, словно горная лань, спрыгнул и, повернувшись, подал мне руку. Я благодарно позволил ему придержать меня за предплечье и снова последовал за ним дальше. Наконец мы вышли к ручью. Его чудесное журчание навострило мой слух, и я живо расслышал теперь всю симфонию лесных звуков. Русло его было узким и каменистым, сквозь совершенно прозрачный поток воды я без труда разглядел крупную разномастную гальку. Казим уже наполнил свою фляжку, а я, сложив ладони «лодочкой», опустил их в ледяную живительную влагу. Отпив из того ручья, я впервые понял, что вода имеет вкус. И никогда в своей жизни я не смогу забыть этот вкус воды из ручья в горах Кавказа.

***

До аула, в котором жил Казим, мы добрались лишь к вечеру. Уже смеркалось. По пути, в одном из селений, телегу наполнили кукурузой, к моему удивлению нагрузив её не очищенными початками, а всем растением со стеблями и листьями. Чтобы добраться до дома, который, как будто назло, находился на пригорке, нам пришлось осилить ещё один подъём, но уже пешком — несчастной и вымотанной кобылке приходилось тянуть груженную телегу. Казим вёл её за поводья и ласково подбадривал. Я шёл рядом, был взмылен не хуже лошади и не меньше неё нуждался в одобрительных словах. Когда мы вошли во двор, огороженный лишь невысокой плетёнкой, Казим снял подпругу и, всего-навсего стреножив лошадь, выпустил её пастись на лужайке. Казиму на шею бросилась худая и долговязая девчушка лет восьми, а ко мне с оглушительным лаем тут же подбежала огромная белая собака, напоминавшая медведя, которая мне, взрослому мужчине среднего роста пришлась выше колена. Не стану скрывать, я тогда чуть дух не испустил от страха, и его слова: «Не бойся, он не кусает» мало чем помогли. Но пёс действительно не набросился на меня, а вдоволь облаяв, скрылся под телегой. Я не смог понять, о чём заговорили брат с сестрой на своём языке. Вероятно, Казим пристыдил девочку, потому что она, отвиснув, с виноватым видом поскакала в дом, точно чёрная стрекоза. — Идём, — позвал он, — отец ждёт. Мы вошли в невысокий, покрытый соломенной крышей дом. Внутри было темно, свет от одной лампы и вечерний сумрак, бьющий из двух маленьких окон, плохо освещали комнату. Отец Казима сидел в дальнем углу, раскуривая трубку. Когда я вошёл первым, по здешним обычаям сняв головной убор, он, высокий и широкоплечий, поднялся и вышел из-за стола. — Ассалам Алейкум! — громогласно произнёс он. — Уалейкум Ас-салам, — стараясь не робеть, тихо ответил я и пожал его сильную руку. Казим зашёл следом. Отец Казима пригласил меня сесть за стол, и я, последовав за ним, опустился на лавку, покрытую козьими шкурами. — Баты́р. А тебя как звать? — Александр. — Что ж, Александр, чувствуй себя как дома, сегодня ты наш гость дорогой. Мальчишка, — обратился он к Казиму, так и оставшемуся стоять у двери. — Скажи хозяйке, чтобы готовила на стол. Он сказал ещё что-то на их языке, и из всех слов я запомнил, а позже и записал в дневник только одно — «кес». Я посмотрел на Казима, наконец снявшего шляпу. Всю дорогу он казался мне довольно бойким юношей, но теперь в каждом его движении проскальзывали зажатость, стеснение и робость. Я понимал его. Когда-то и я трепетал от грозного вида своего отца. Казим кивнул и ушёл. Я остался один с Батыром. Как и сын, он умело вёл непринуждённый и интересный диалог, но в отличие от речи Казима, в которой, кроме характерного местного говора, не проскальзывало никаких других черт, речь Батыра отличалась сильным акцентом, напоминавшим мне турецкий. Однако, это не мешало мне понимать его и внутренне восторгаться его глубокими познаниями. Батыр много говорил об астрономии, географии, агрономии, животноводстве, истории, но не в ключе наук, а с высоты житейского опыта. Всё это было для него частью народной мудрости, передаваемой из поколения в поколение, которой он охотно делился со мной. Казим быстро накрыл на стол и почти не сидел с нами всё это время, а постоянно куда-то убегал. В конце концов, по прошествии нескольких часов, когда за окном уже окончательно стемнело, он вошёл в комнату с огромным подносом, нагромождённым почти целой отварной бараньей тушей. Вид обугленной бараньей головы с витыми рогами поверг меня в смятение. Ещё больше я смутился, когда спустя время мне предложили отведать мясных деликатесов, объяснив, что все они изготовлены из всё тех же внутренних составляющих несчастного барашка, украшавшего наш стол. В тот вечер, я ограничился лишь небольшим куском вареного мяса с бульоном, особым кисломолочным напитком и слабым алкоголем, изготавливаемым из дрожжей и пшеницы. Позднее, конечно, в один из дней, Казим шутки ради всё же заставил меня съесть парочку начинённых кишок. Признаюсь, на вкус они были не столь ужасны. Мы ещё долго общались с Батыром, прежде чем отправились спать. Я с интересом рассматривал невысокие, обмазанные глиной, стены дома. С той стороны, где сидели мы вдвоём, на стене висел ярко-багровый персидский ковёр, а с противоположной, над головой Казима, так и просидевшего весь вечер на лавке у двери, на гвоздях располагались охотничьи трофеи его отца: две пары оленьих рогов и пара рогов горного тура, ногайка, турецкая сабля, кинжал с резной рукоятью и двуствольное ружьё. К концу вечера я знал историю появления каждого из этих трофеев, и это было очень занимательно. — Что ж, — сказал Батыр, похлопав меня по плечу, — ты, должно быть, устал с долгой дороги. — Иди, глянь, готова там постель? — и Казим тут же послушно вышел. Батыр снова закурил трубку и вышел со мной во двор. На улице всё ещё было тепло и свежо. Тот пёс вылез из-под телеги, широко зевнул зубастой пастью и стал ластиться к хозяину. Из последнего нашего недолгого диалога я узнал, что дед Батыра когда-то основал этот аул, и с тех пор их семья следит за порядком и благополучием поселения.

***

Я последовал за Казимом к другой части дома, но спать мне совсем не хотелось. Я жаждал узнать ещё больше историй, послушать теперь и его. — Казим, — позвал я. Он обернулся. — Что? — Ты ведь не пойдёшь сейчас спать? — А ты что, не хочешь? — Нет, я не устал, — я почесал затылок. — А что ты делал бы сейчас, в это время? — Кукурузу пошёл б чистить. Не стоять же ей так посреди двора. — А меня научишь? Пошли вместе? — Ну даёшь, Александр, — покосился на меня Казим. — Пошли. Он повёл меня обратно. Мы обошли ту часть дома, в которой проходил ужин, и вдвоём затолкали телегу к заднему двору. В темноте я не смог хорошо рассмотреть постройки, кроме небольшого, полукрытого навеса, под которым Казим зажёг лампу. Мы сели на табуретки и принялись отделять початки от стеблей. Лёгким движением сильных рук он отламывал початки от сухих, хрустящих стволов, а меня вооружил маленьким топором. Все части растения шли в расход: ствол я рубил вдоль на две части, «шкурки» початков мы собирали в углу, где позже Казим их сушил, из рыльцев, по его словам, мать готовила целебный отвар, а сердцевины с кукурузными зёрнами мы разделили по мешкам, чтобы отправить часть на изготовление муки, а вторую в пищу и на корм животным. — Расскажи мне о чём-нибудь, — всё не унимался я, очищая очередной початок. — Что рассказать? — Не знаю… Позволь спросить, а где ты так хорошо выучил русский язык? — В университете, — простодушно ответил Казим. Я был удивлён. — На кого ты учился? — На агронома. Но не закончил. Бросил на третьем курсе. Мне показалось, что в голосе его промелькнуло сожаление. Я не стал расспрашивать дальше, но он продолжил сам: — Я теперь единственный сын. Отец немолод, ему одному в хозяйстве тяжело, вот и пришлось оставить учёбу. — Теперь? — не совсем понял я. — Нас раньше пятеро было. Мы с Балóй младшие. А так у меня еще был старший брат Казбéк, за ним по старшинству сестра, а потом брат Али́м. И только потом уже я. — А сколько отцу лет? Батыр выглядел молодо, мне казалось, что между нами, быть может, около двадцати лет разницы. О его возрасте говорили лишь редкие седины в черных, как смоль, волосах и бороде. Мне было особенно интересно узнать, сколько же на самом деле ему лет. Казим задумался. — Где-то пятьдесят семь, наверное… — Наверное? — спросил я, хотя хотел воскликнуть «Пятьдесят семь?!». Задавать и тот, и другой вопрос казалось мне дурным тоном, и я выбрал меньшее из зол. — Ты не знаешь, сколько лет твоему отцу? — Никто точно не знает. В то время никто особенно об этом не задумывался. Дни рождения не праздновали, точную дату знать-то было не за чем. Запоминали только год, и то, примерно. — Хорошо. А братья тогда где? Я вёл себя ужасно бестактно. — Старшего убили во время войны. А Алим заболел. Ммм…я не знаю, как по-русски называется болезнь, когда по всему телу появляются пятна, и от неё дети почти не болеют, а старшим тяжело? — Оспа. Я сотню раз пожалел, что заставил Казима вспоминать об этих тяжёлых событиях. — Да, да. Оспа. Я ещё мальчиком был тогда, мы с отцом ночью поехали в город за лекарством, но не успели. Утром, когда вернулись, его уже в отцовский саван укутали. Не успели чуть-чуть. — Почему в отцовский? Я хотел бы перевести тему в другое русло, но мне было слишком интересно узнать о местных погребальных традициях. Проклятое любопытство. — У него ещё не было своего. У нас после совершеннолетия каждый должен иметь свой саван. Нужно беспокоиться о жизни в другом мире. У меня тоже уже есть. — Значит, твой брат Алим умер до совершеннолетия? — Да, два месяца оставалось. — А тебе сколько? Я запнулся и поспешил добавить: —…лет сейчас? — Двадцать два. А тебе? — Казим посмотрел на меня оценивающим взглядом, видимо стараясь прикинуть, сколько мне лет. — Двадцать шесть, — ответил я. Он ничего не сказал. Думаю, возраст всё-таки совпал. Мы закончили работу, умылись и отправились в комнату Казима. Невысокая деревянная кровать была застелена белоснежным бельём с вышивкой. Как рассказал мне Казим, дом был разделён на четыре части: кухня с отдельной постройкой для очага, комната отца, женская половина, где располагалась общая спальня матери Казима и его сестёр, и комната Казима, которую раньше он разделял со старшими братьями. Двор был большим и широким, чтобы в будущем сыновья могли пристраивать комнаты для себя и своих семей. Я всё записал. Расстелив перину перед кроватью, на край которой я присел, он покосился на мой дневник. Я опустился к нему и показал фотокарточку, которую хранил в кармане обложки. — Смотри, — я указал на фото, — это моя мама. А это… — я провёл пальцем по портрету женщины, стоящей на фотографии рядом с матерью. В глазах защипало. — Это моя жена. Казим внимательно посмотрел на фото, затем на меня, и удивлённо спросил: — Ты женат? Её там, в Москве оставил? — Я вдовец. Она умерла при родах. Не успела даже увидеть дочку… — Дочка есть? — внезапно просиял Казим. Я покачал головой. Его лицо снова омрачилось. — Она не выжила, умерла через месяц. — Жалко. Казим вздохнул. Я ненадолго прикрыл глаза ладонью. — Александр, если хочешь быть один, я пойду, там, у отца постелю. Ты не стесняйся, говори. Только сейчас я понял, что кровать была одна и застелили её для меня. Казиму пришлось спать на полу. — Нет, что ты! И ты почему вообще собираешься спать там? Это же твоя кровать. Давай меняться! — Ещё чего! — нахохлился Казим, — Ты — гость, значит ты должен спать на кровати. — Да брось, Казим, мне так неловко… — Давай отдыхать, завтра много чего тебе покажу. Для твоей книги, — он взбил свою подушку и улёгся на перину, укрывшись тонким покрывалом. Я погасил лампу и лёг в приятно пахнущую и свежевыстиранную постель. Воцарилась тишина. Холодный лунный свет пробивался через открытое окно и тускло освещал комнатку, играя на глиняных стенах тенями коротенькой занавески, нанизанной на веревку на оконной раме. Я смотрел на балки, служившие сводом потолка под соломенной крышей, и точно знал — после всего того, что приключилось со мной сегодня — мне не уснуть. Я лёг на бок и посмотрел на Казима. Под лунным светом, падающим на его лицо, я видел, что он лежит с закрытыми глазами, но бросив взгляд на его грудь, я тут же понял, что и он не спит — дыхание его было прерывистым, неровным. Прежде чем снова начать мучить его, я немного задержался взглядом на его маленьком, круглом лице, рассматривая черты: острый подбородок, пухлые губы, очерченные скулы, нос с этой кавказской горбинкой, но красивый и правильный, чёрные дуги бровей, длинные густые ресницы, трепыхавшиеся, подобно крыльям синицы, на тонких веках с едва заметным узором синеватых сосудов, высокий лоб и пряди недлинных вьющихся волос, спадавших на него очаровательными каракулевыми завитками. Теперь я наконец смог лучше рассмотреть его и понял, что он обладал весьма утончённой юношеской красотой, хоть и был смугл от постоянного пребывания под солнцем. — Казим, — позвал я шёпотом. Его имя перекатывалось у меня на языке как нечто новое, необычное. Оно раз за разом звучало в моей голове. Казим… Казим… Казим. — М? — он тоже повернулся на бок, ко мне лицом, подложил руки под голову и открыл глаза. Они показались мне бездонными в темноте. — Что означает твоё имя? — «Молчаливый» и «Обладающий терпением», — спокойно ответил он. — Красиво. Тебе подходит. Он всегда отвечал на все мои вопросы просто и без тени раздражения. Казим… Казим… Казим… — Александр… — Да? — Я слышал, что у русских…а правда, что у вас в одну могилу много раз хоронят? — Правда. Одна могила может служить семейным склепом для нескольких кровных родственников. Я заметил, как его плечи содрогнулись. Его, похоже, напугали мои слова? — А я читал, что мусульмане не проводят захоронение в гробу. Так как же тогда у вас хоронят? — Да, не в гробу. Омывают, укутывают в саван, читают молитвы, а потом могилу копают вниз, мужчинам по пояс глубиной, а женщинам по грудь, потом в сторону копают. Кладут туда доски, на них покойного, потом закапывают и больше не трогают. Вот так… — Удивительно… — Я тебе много интересного покажу утром. Он тихонько зевнул. Я повторил за ним. — Доброй ночи, Казим. — Доброй ночи, Александр…

***

Сон мой был крепким и лишённым сновидений. Но, по всей видимости, от страха проспать что-то интересное, я тут же проснулся, только почувствовав копошение рядом. — Который час? Я не смог удержать зевок, огляделся: в комнате по-прежнему было темно. Казим быстро свернул свою постель и теперь одевался. — Четыре утра, — шепнул он, — ещё можно отдыхать. — А ты куда? Можно мне с тобой? — Я умываться, — он пожал плечами в смущении, — перед молитвой. Я кивнул и понял, что спросонья снова спросил лишнего. Казим вернулся через некоторое время в чистой, длинной одежде и на месте, где была его постель, расстелил маленький молитвенный коврик. Я спросил, хочет ли он помолиться в одиночестве, но он сказал лишь: — Можешь остаться, если хочешь, это не запрещено. Я был рад. Не могу описать словами, какой удивительной мне казалась мусульманская молитва, когда я видел её впервые. Позднее, я ещё не раз просыпался вместе с Казимом задолго до рассвета и наблюдал за тем, как он опускался на свой тёмно-зелёный коврик в земном поклоне, как сосредоточенно выглядело его юношеское лицо и очаровывающе смыкались губы, когда он шептал слова молитвы наизусть на арабском языке, уходя в себя и не обращая никакого внимания на мир вокруг. Особенно сильно я любил слушать его напевное чтение их Священного писания — Корана. Всё, что он делал значительно отличалось от привычной моему глазу христианской молитвы. Казим был богобоязненным и глубоко верующим человеком, хоть и в повседневной жизни с ним я почти никогда не замечал наших различий в вере. Точнее того, что я и вовсе не мог поддержать его в духовно-религиозной жизни. — Александр, а ты читаешь молитвы? — спросил он меня, складывая коврик. — Нет. Я атеист, я не верю в Бога. Я не любил обсуждать эту тему с малознакомыми людьми, потому что чаще всего приходилось выслушивать нравоучения и даже оскорбления, но Казиму, на удивление, я доверил свою тайну просто и без страха. Он не осудил меня, хотя, возможно, был разочарован. Может быть, ему тоже хотелось узнать немного о другой культуре и религии, но, в любом случае, он не стал меня расспрашивать и о вере в этом ключе мы больше не говорили. Казим переоделся, аккуратно сложил одежду и коврик на сундук в углу, и вместе мы отправились работать. Утро в горах было особенно морозным. Иней хрустящим белёсым покрывалом лежал на траве и предметах быта, вода в вёдрах покрылась тонкой коркой, по оконным стёклам вился серебристый узор. От Казима клубами исходил пар. Он был бодр и полон сил. Я же — просто бодр. Мы по очереди умылись ледяной водой и пошли завтракать в ту часть пристройки, где был очаг. Я не ожидал увидеть, как в столь ранний час женщины этого дома уже наваривали, пекли и жарили. Я вошел на кухню вслед за Казимом и поздоровался по-местному. Чернявая Бала сидела на лавке за маленьким столом и грызла обжаренный в масле бесформенный кусочек теста. Женщина в буром платке, повязанном назад, отвлеклась от замеса теста, обернулась и ответила на моё приветствие. В ней я узнал ту, кого Батыр называл Хозяйкой дома. Мать Казима звали Патимáт. Но больше всех моё внимание привлекла старшая сестра Казима — Аймëлéк. Она раскатывала тесто в тонкий блин большого диаметра, размечала его круглой формой и накладывала в каждую ячейку мясную начинку, чтобы потом укрыть всё это еще одним таким же кругом из теста. Когда я вошёл, она тут же накинула на свои каштановые волосы белый шёлковый шарф и случайно измазала лоб в муке. Я заметил, как она покраснела, кивая мне в знак приветствия и оттряхивая муку. Патимат не разговаривала по-русски, Балу Казим пока смог научить лишь нескольким предложениям, которые она выговаривала, сильно картавя, а Аймёлек так ни единого раза и не заговорила в моём присутствии. Казим обменялся парой фраз с матерью, по-хозяйски прошёлся по кладовой и в конце концов собрал для нас на подносе пышный и горячий завтрак. Из пропитанной запахами и натопленной жаром печи кухни, мы снова вышли на мороз и сели на том месте, где работали вчера. Я поёжился от пробирающего до костей холода. Казим, заметив это, отдал мне свой войлочный жилет. Трапеза наша была неторопливой и тихой. На подносе оказалась варёная баранина на кости с чашками бульона, несколько жареных мясных лепешек, как та, которой Казим угостил меня в дороге в первый день нашего знакомства. Ещё был мёд, сладкие жаренные колечки из теста, сушёные яблоки и густой белый напиток, напоминавший кефир, который местные пили почти всегда. Казим смешал его с водой, взболтал и разлил по чашкам. Я снова смотрел на его точенный профиль. Он же внимательно глядел перед собой, о чём-то думая. В небе уже брезжил рассвет, всё вокруг озарялось ситцево-голубоватым светом. Где-то кричали первые петухи, мычал и блеял скот, щебетали соловьи, но вокруг царила такая невероятная прозрачная тишина, свежесть и гармония… Мне на мгновение показалось, что всё это происходит со мной во сне… Я снова наелся до неприличного сытно. Казим подозвал пса, показал ему кость и сказал строго: — Сидеть. Пёс послушно сел и получил свою награду, тут же принявшись грызть её огромными клыками. Казим хлопнул по коленям и встал. Я тоже поднялся. Всё утро до самого полудня мы проработали в хозяйстве. По первóй, когда я взял вилы, чтобы помочь Казиму накормить многочисленный скот сеном, он снова недовольно покосился на меня, качая головой, и я невольно вспомнил его фразу «Ну даёшь, Александр». Мне стало смешно. — Ну не стоять же мне просто так, — возразил я, воткнув вилы в копну и водружая её на плечо. — Не принято так, чтобы гость работал, — пробурчал Казим, но больше ругать не стал. Вся эта физическая активность навеяла мне воспоминания о детстве, которое я проводил в деревушке под Великим Новгородом, где жил мой дед. Несмотря на мой столичный щеголеватый вид, я высоко ценил такой простой труд, был к нему приучен и любил его. В Москве я почти не вспоминал о своём детстве, оно мало кого интересовало, но здесь светлая печаль и тоска по деревенскому дому снова охватили меня. — А ты сильный… — заметил Казим. — А по мне не скажешь? — я улыбнулся. И тут он, впервые зашалив, покачал головой и лукаво улыбнулся в ответ. Я поперхнулся от возмущения…

***

После полудня, когда Батыр и Казим подоили коров, выгнали их на пастбище и закончили все утренние дела, мы снова отобедали втроём, выпив парного молока с лепёшками, и отправились с Казимом на прогулку. Я прихватил с собой дневник, карандаш и перьевую ручку. Казим рассказывал мне про родной аул и соседей, показывал дома, в которых живут его друзья — он дружил почти со всеми. Мы шли вниз по тропе, и на встречу нам выходили аульские ребятишки, и соседи Казима, и красивые, стройные горянки с большими кувшинами на хрупких плечах. Они негромко здоровались с Казимом, но, завидев меня, тут же опускали глаза. Когда мы почти спустились с пригорка, я обернулся и посмотрел им вслед. — Они тебя стесняются, — пояснил Казим. — Не думай, что им не нравишься. Они таких как ты никогда не видели — белолицых, с золотыми волосами. — Я кажусь им красивым? — с довольным видом спросил я. — Я думаю, да…— сказал он, поглядев куда-то в сторону. Домой я вернулся лишь поздно вечером и сел пересматривать свои зарисовки и записи, пока Казим с отцом были на вечерней молитве в местной маленькой мечети. Он, как и обещал, действительно показал мне сегодня много интересных мест и достопримечательностей, мы ушли довольно далеко от поселения и бродили пешком по окрестностям. Я сделал замечательную зарисовку высокой обветшалой сторожевой башни, записал несколько легенд о ней, рассказанных Казимом, и собрал некоторые образцы кустарников для гербария. Всего за два дня у меня уже набрался неплохой материал. Перечитывая первые записи, сделанные мной в дневнике, я задумался том, как долго ещё буду оставаться здесь. Изначально, я рассчитывал примерно на месяц, но обратный билет ещё не был куплен, а отпуск от научной деятельности при университете, выделенный для меня профессором, и вовсе длился целых три месяца. Но я не мог оставаться так долго в доме Казима и злоупотреблять гостеприимством его семьи. Возможно, лучшим решением было бы всё же вернуться в Кисловодск, снять там комнату или дачу и постараться самостоятельно разыскать проводника. Необходимо было также связаться и с профессором, написать ему хоть пару строк о произошедшем и поделиться первыми впечатлениями о Кавказе. Пока я сидел в раздумьях, разбирая свои листы в свете лампы, в комнату вошёл Казим. — Казим, а где здесь находится ближайшее отделение почты? Я почувствовал на себе взгляд и поднял голову. Его карие глаза просияли в мерцающем свете. — Большое отделение есть только в Кисловодске, еще есть одно в городе, но до него четыре часа верхом ехать нужно. Тебе письмо отправить надо? — Да, — я кивнул. — Я хочу связаться со своим научным руководителем. Это он организовал для меня эту поездку и ждёт мой отзыв. — Уехать хочешь? — внезапно для меня прямо спросил Казим. Я растерянно пожал плечами: — Не знаю. Наверное, мне стоит вернуться в Кисловодск и пожить пока там… — Оставайся. Честно, Александр, — Казим вдруг заговорил с несвойственным ему оживлением и присел рядом со мной. Но на меня смотреть не стал, только потупил взгляд, как те горянки. — Оставайся у нас. Ты нам не мешаешь, это совсем наоборот, нравишься очень всем. Я серьёзно говорю! Не знаешь, как нас сегодня соседи все о тебе спрашивали? Всем интересно было, что к нам такой человек в аул приехал. Он проговорил всё на одном дыхании, набрал побольше воздуха и принялся говорить снова: — Отец, мама тоже. Тоже мне говорят: «Хороший друг — Александр. Пусть гостит у нас сколько надо». Вот. Если хочешь, конечно, оставайся. А письмо мы через почтальона передадим, он к нам каждые семь дней приезжает с почтой. Он тяжело задышал, а потом так тихо, что я едва расслышал, добавил: — Никто, как я, тебе не расскажет для книги. Не уезжай… — Хорошо, — сказал я. И отчего-то глупо улыбнулся.