Сердце гор

Ещё до поездки, в Москве я думал о том, что не смогу, возможно, продержаться в горном ауле целый месяц и экспедиция моя завершится досрочно. Жизнь в горных регионах совсем отличалась от столичной — здесь до сих пор не было водопровода, электричества, трамвайных и железнодорожных путей. Вместо ламп накаливания здесь зажигали керосиновые лампы, воду таскали кувшинами и вёдрами из ближайшего ручья или колодца, а самым проверенным и быстрым способом передвижения оставалась верховая езда. Любой столичный человек не прожил бы здесь по доброй воле ни дня, но я, на удивление, почти не испытывал дискомфорта и даже полюбил эти утренние ритуалы умывания с кувшином. Более того, и оторванность от цивилизованного мира меня ничуть не пугала — каждый день, начиная со дня моего приезда, Казим открывал для меня что-то новое. Месяц пролетел фантастически быстро, и я и сам не заметил, как привык быть частью этого маленького высокогорного аула. Первое время я старался не мешать повседневной жизни и быту приютившей меня семьи, но постепенно, благодаря Казиму и его родителям, я стал чувствовать себя ещё одним сыном. И в ауле я прижился. Местные стали узнавать меня, и когда мы с Казимом по утрам выгоняли коров на пастбище, я то и дело слышал, как они здоровались со мной и каждый раз окликали меня новой формой имени, так как не могли выговорить его. Это было весьма забавно, и мы с Казимом всегда возвращались домой в приподнятом настроении. Я каждый день вносил новые записи, пометки и зарисовки в свой дневник. За время моего пребывания на Кавказе я трижды ездил в Кисловодск за новой партией бумаги и чернил, ибо уже за первый месяц мне удалось побывать на похоронах, празднике «одного года», дне рождения ребёнка, отметить в ауле один из двух больших мусульманских праздников, принять в доме гостей вместе с Казимом и его родными более пятнадцати раз, и истратить на это первые запасы материалов. Я был безмерно счастлив и каждую ночь буквально валился с ног от приятной усталости. Но больше всего я мечтал попасть на свадьбу. Казим так много рассказывал о свадебных обычаях, что совершенно раздразнил мой интерес.

***

В один из последних июньских дней он разбудил меня раньше обычного, хотя по утрам старался вести себя очень тихо и позволял мне проспать как можно дольше, чтобы я мог восстанавливать силы. — Александр…— он дёргал меня за плечо. — Алекса-а-а-андр… — А? Что такое? — спросил я спросонья. — Вставай скорее. Надевай лучшую одежду, мы старшего брата Салиха женим. Свадьба сегодня будет! Я был знаком с Сали́хом — другом детства Казима, и его братом, и поторопился привести себя в надлежащий вид в честь такого радостного события. — Слушай, Казим, — внезапно сказал я, пока умывался. — А почему ты меня всё Александром зовёшь? Будто мы чужие друг другу люди. К чему эти формальности? На лице Казима, надевавшего тогда свой кавказский кожаный пояс с серебряными обвесами, отразилось непонимание. — Ну, я же тебя «братом» тоже зову… — Я не про это. Даже Бала, вон, и та меня Сашей называет. — Сасш… Шас-ша… агх! Казим махнул рукой. — Ты чего это? — я рассмеялся. — Выговорить не можешь? Са-ша. Саша. — Сас-ша… Шас-са… Саш-са… Да что плохого, что я тебя Александр зову? Имя у тебя же красивое твоё, не Шаша. — Да ничего, ничего… Я не мог удержать смех. А Казим не на шутку разозлился. Пока я собирался, он всё ходил из угла в угол и повторял: «Ша-са, шас-са, шасша, сасша, саш-са, са-са, ша-са…сашса…саш-са…са-ша…» — Саша! — А? Что? Я обернулся и увидел на его лице широкую белозубую улыбку. — Саша. Саша. Саша, — повторял он и смеялся. — Так-то лучше, — довольно улыбнулся я. — А мне всё равно Александр тоже нравится, — тихо сказал Казим, и щёки его густо покраснели.

***

Если бы я пересказывал всё то, что видел в тот день, мне пришлось бы писать отдельную книгу под названием «Хроники свадеб Кавказа», так как уместить в рукописи все свадебные традиции в одну книжную главу просто невозможно. Но я расскажу то, что запомнилось мне сильнее всего. С самого утра мы много разговаривали, ели, пили, танцевали, получали подарки, спорили, и снова пили и танцевали. Невестой оказалась девушка из другого аула, поэтому на свадьбу приехало много гостей. Что удивило меня больше всего, так это то, что свадьбу по давней традиции играли в двух домах: в доме жениха находилась невеста, туда же приехали её родные, а мы с Казимом и Салихом и жители нашего аула гостевали почему-то в доме Батыра, и брат Салиха, который как раз был женихом, тоже был тут, с нами. В первой половине дня я почти ничего не понимал, смотрел на всё широко распахнутыми от удивления глазами и старался поспевать за Казимом. Он снова был моим проводником и переводчиком. В какой-то момент он взял меня за руку и до конца вечера старался больше не отпускать, ибо я тут же пропадал из поля его зрения в толпе гостей. К вечеру я уже почти не слышал его. Кажется, оглушающие звуки барабана, гармони и трещоток тогда повредили мой слух. Или я был настолько опьянён происходящим вокруг меня празднеством, что больше не в силах был внимать. Я лишь смотрел… Стоял в широком кругу и неотрывно, не моргая, смотрел, как в его центре Казим, заменив одного из танцующих горцев, вышел к Аймёлек. На ней было красное платье с длинной пышной юбкой, талию окольцовывал сверкающий серебряный пояс, и ряд таких же серебряных «пряжек» покрывал её грудь поверх белой манишки. Концы белого шарфа струились за спиной, словно крылья. Он плыла, руки её колыхались подобно волнам, а рядом с ней молодым орлом кружил Казим. Весь он был подтянутым, стройным, утончённым, как кипарис, но движения его были строгими, чёткими и вместе с тем свободными. Я видел, как каждый удар барабанной дроби проходил через его тело и отражался в его душе, но лицо было сосредоточенным и невозмутимым. Казим внимательно смотрел на Аймёлек. А я смотрел лишь на него. Вскоре его тоже заменил следующий танцор, и Казим, уступив сестру, направился ко мне. На лице его просияла широкая улыбка. Я ждал, пока он подойдет ближе, чтобы выразить всё восхищение, которое охватило меня, но вокруг внезапно всё содрогнулось. Моё сердце пропустило удар. Послышались звуки выстрелов, все гости ахнули, но громче всех прозвучал крик Аймёлек. Я не понимал, что происходит и в ужасе смотрел на Казима. Но успел увидеть лишь то, как побледнело его лицо, прежде чем он бросился бежать. Через толпу я смог разглядеть только его мелькнувшую белую рубаху. Я побежал к воротам и запрыгнул на коня. Далеко впереди, к подножию пригорка уже неслись всадники, а за ними Казим. Я ударил стременами и почти в состоянии помешательства бросился в погоню. Обернувшись, я увидел, как другие горцы тоже оседлали лошадей, среди них был Батыр. Мне повезло и подо мной оказался хороший скаковой жеребец. Я нëсся галопом и старался не упускать из виду белую одежду Казима. Вдали доносились выстрелы, моё сердце то замирало, то с новой бешеной силой ударяло по рёбрам от этих звуков. Но я гнал и гнал коня вперёд, бил по его бокам стременами, сам не зная, куда направляюсь. Я знал одно — я должен быть там, где был Казим. Я должен был ему помочь. Не разбирая дороги в темноте, я добрался до незнакомого мне аула и наконец остановил несчастное животное. Я потерял их. Немного покружив, я направил коня по одной из узких улиц и, к моему счастью, почти сразу наткнулся на дом, у которого были оставлены другие лошади. Я вошë во двор и закричал: — Казим! Казим! Что происходит? На пороге дома я увидел шестерых горцев в черкесках и папахах. А посреди двора, один против всех, стоял мой Казим. Он живо о чём-то спорил с ними на своём языке. Я бросился к нему. — Казим! Наконец услышав меня, он обернулся. Я остолбенел от дикого, почти обезумевшего взгляда его глаз. Всё его лицо было красным, грудь вздымалась коротко и быстро. Он не узнал меня. — Ты ранен? Казим! Раненные есть? Да скажи что-нибудь! — Украли… Я не чего не успел спросить. За нашими спинами послышались мужские голоса, и мы одновременно обернулись. Батыр вошёл во двор с делегацией из почти двух десятков мужчин. Я был поражён и всё ещё ничего не понимал. Снова начались споры на чужом языке, и мне оставалось лишь стоять в стороне, крепко ухватившись за руку Казима. Когда с неприятелями заговорил Батыр, он немного отступил, перевёл дыхание, но всё же время от времени что-то бурчал себе под нос. Я впервые видел его таким. Я держал его за руку и до безумия боялся разжать пальцы, чтобы не потерять его снова. Он был цел, стоял рядом со мной, и тревога стала постепенно отпускать меня. Я молча наблюдал. — Пятьдесят голов! Пятьдесят голов! — заговорил внезапно Казим по-русски, и совершенно раздражённый, увёл меня на улицу. — Да я за сестру целый табун и жизнь готов отдать! А он мне тут про пятьдесят голов говорит! Я снова ничего не понял, лишь помнил то, что табун их семьи состоял из двух сотен чистокровных лошадей. Я всё же решился снова спросить: — Что происходит? — Аймёлек украли, — Казим пнул камешек ногой и сел прямо на траву. — Отец сейчас договаривается о выкупе. — А стреляли тогда в кого? — Да ни в кого, просто шум наводили. Я наконец всё понял и смог успокоиться. — И что теперь с Аймёлек будет? — я сел рядом с ним. Казим вздохнул. — Да ничего не будет. Сейчас отец про выкуп договорится, и она выйдет. Наверное… — Наверное? — Она должна выйти! Да даже если она этого Аскера больше отца, матери и своей жизни любит, она должна выйти из этого дома! Чтоб я её забрать мог. Лишь бы вышла… — Тише-тише, — я похлопал его по плечу и постарался разглядеть происходящее во дворе. — Договорились, кажется… Казим тут же вскочил на ноги, и, схватив бурку, висевшую на одном из столбов плетёнки, поспешил во двор. Горцы, заслонявшие двери дома, действительно расступились. В окружении нескольких женщин Аймёлек, накрыв голову платком, аккуратно спустилась к Казиму. Он накинул на её плечи бурку и, взяв за руку, быстрым шагом повёл к лошади. Я тоже сел на коня. Мы неспешно двинулись вперёд. Аймёлек сидела за Казимом, крепко держась за его талию и прижавшись щекой к плечу. Платок соскользнул на лебединую шею, и я смог разглядеть её лицо: оно было совершенно спокойным, взгляд глубоких, карих, как у Казима, глаз отрешенно блуждал по дороге под копытами лошадей. Я заметил, что Батыр и другие не едут за нами и обратился к Казиму: — А твой отец не едет? — Он позже вернётся. Они гостить будут.

***

Когда мы вернулись, празднество всё ещё продолжалось. Это был народ, привыкший к подобной суматохе и диким нравам гор. Но меня эта погоня совершенно измотала. Казима, похоже, тоже. Вернув Аймёлек подругам, он схватил меня за руку и поспешил уйти со двора в сад. Мы обошли дом, и Казим завёл меня в одну из построек, что укрывала запасы сена. Оказавшись, наконец, в тишине, он взобрался на высокую капну, лёг, подложив руки за голову, и облегчённо выдохнул. Я лёг рядом. На дворе стояла глубокая, ясная летняя ночь. Крыша над нами не была глухой, поэтому мы могли разглядеть мириады звёзд, мерцающих на иссиня-чёрном небесном полотне. Казим молчал и смотрел на звёзды. Я смотрел на Казима. Как тогда, в первую ночь, я любовался каждой его чертой. Его пухлые губы были приоткрыты, он всё ещё не мог отдышаться и унять внутреннюю дрожь. Свет полной луны мягко заливал его лицо, и карие глаза, обрамленные дрожащими пушистыми ресницами, сверкали для меня ярче небесных светил. Я медленно коснулся пальцем его переносицы, как и хотел уже давно. Повёл вниз, по горбинке к кончику носа. Моё сердце замерло. Я не дышал. Казим неторопливо повернул голову, и моя ладонь легла на его щеку. Наши взгляды встретились. Он смотрел мне прямо в глаза, но я впервые не понимал, что они, эти карие глаза горной лани, выражали. Моя ладонь скользнула ниже, большой палец коснулся его приоткрытых губ. Не отрывая взгляда, Казим сомкнул их, и тогда я понял… Боясь спугнуть его лишним движением, я аккуратно прижался к его сомкнутым губам. Казим не ответил, и, отстранившись всего на мгновение, так, что я ещё мог чувствовать его дыхание, я прижался снова. Наконец, он поддался, и я ощутил, как жаркий выдох проскользнул между нами. Весь он пылал, всегда он был горячим, с огненным румянцем на загорелых щеках, с горячей кровью, что бурлила внутри него, но никогда не обжигала. Я навис над ним, медленно провёл по нижней губе языком. Казим смежил веки, и его тело постепенно обмякло под моим. Он расслабился, раскрыл губы и позволил мне делать всё, что я считал нужным. Когда я думал о нашей ночи, я до дрожи боялся, что напугаю его. Он был невинным, таким чистым и невинным… Смутился и густо покраснел, когда однажды я ненароком упомянул о близости с женщинами. Теперь же он доверял мне всего себя и робкими движениями старался обнять меня. Я провел рукой по его ладони на моей шее и всё целовал его, не мог насытиться. — Казим… — прошептал я в его губы. Он открыл глаза, посмотрел на меня, но вскоре снова их закрыл и, склонив голову, подставил под поцелуи шею. — Казим… Казим… Казим…— звал я. Я называл его по имени и целовал острую линию челюсти, дрожащий кадык, пульсирующую жилу… Казим… Казим… Казим… Я впервые молился. Я не верил в Бога, но молился так отчаянно и искренне, блуждая губами по его шее и плечам, целуя, целуя, целуя и будто в бреду повторяя «Казим…» Он не отзывался. Лишь беспорядочно шарил руками по моей спине и позволял распинать себя под взором ночных небес. Я боялся торопиться и боялся медлить. Я не знал, как далеко мы сможем зайти сегодня, как много мне позволено. Руки мои стали расстёгивать пуговицы его рубахи, я прижался губами к его груди. Он не глядя зарылся пальцами в мои волосы. Дыхание его совсем сбилось, но он не издавал ни звука. Я опустился ниже, влажно поцеловал в живот, придерживая его за бока. Он ëрзал на колющемся сене, однако всё еще был расслаблен. Но стоило мне коснуться кромки его брюк, как тело подо мной тут же задеревенело. Я приподнялся, посмотрел ему в глаза. Он совершенно остекленевшим взглядом смотрел наверх. Я потянул его на себя, прижал крепко к груди. Он не оттолкнул меня, только обхватил руками за плечи. — Казим, я… — Не останавливайся, — возразил он, не пошевелившись. Я знал, что под рукой не было ничего, что могло бы облегчить боль. Я не ожидал, что это случится сегодня, и сердце моё болезненно сжалось от мысли, что я наврежу ему. — Казим, у меня нет масел, тебе может быть больно. — Пожалуйста, не останавливайся. Пусть будет. — Нет, Казим… Он не позволил мне договорить. Выпрямившись, Казим снова взглянул на меня, я поразился спокойствию, воцарившемуся в его взгляде. Он крепко прижался к моим губам, мы разделили на двоих один вдох, руки его стянули с моих плеч рубашку. Он отстегнул пояс, что всё ещё висел на его талии, и приподнялся. Я не позволил. — Я не хочу делать тебе больно. Прости меня, я слишком увлёкся, я… — Не оставляй меня, — его голос даже не дрогнул. Отчего он был так спокоен? — Не оставляй меня никогда, слышишь? Мне всё равно, пусть будет больно, слышишь? Я всё стерплю, только не уезжай и не оставляй меня… Мне нечего было сказать, я не мог обещать. Вместо ответа я впился в его губы поцелуем и почувствовал, как мои щёки омыли его слёзы. Он отстранился. Не успел я опомниться, как он, схватив свою рубаху, спрыгнул с копны и исчез. — Казим! — воскликнул я отчаянно. Но остался в безмолвной тишине.

***

Его нигде не было. Я обошёл задний двор и сад, конюшню, все комнаты дома, кухню и большой двор, но так и не нашёл его. Отыскав Балу, я попросил её позвать Аймёлек. Аймёлек вышла из женской половины дома и вопросительно посмотрела на меня. — Ты не видела Казима? — Нет, — удивлённо ответила она. — Разве он не с тобой? Я покачал головой. — Я его потерял. Мой потрёпанный и опечаленный вид и его пояс, сжатый в моих руках, похоже, встревожили её. — Пойду ещё раз в доме посмотрю. Может быть, я не заметил его среди гостей, — сказал я и зашагал прочь. Аймёлек ещё стояла на пороге и смотрела мне вслед, пока я не скрылся в дверях его комнаты. Почти весь дом был занят гостями, и только комната Казима, к счастью, оставалась пустой. Я сел на кровать и схватился за голову. Ощущение его слёз на моем лице всё ещё было явственным, ярким. Я не знал, что делать. Мне нужно было поговорить с ним, нужно было решать вопрос об отъезде, а теперь я потерял его и ничего не мог сделать, чтобы исправить свою ошибку. Я не хотел, чтобы Казим ненавидел меня, но я оступился. Всё сводило меня с ума. Я оставил пояс рядом с его вещами на сундуке и просидел до самого утра в надежде, что он вернётся домой для утренней молитвы. Он никогда её не пропускал. Но даже после того, как отзвучал утренний азан, Казим так и не вернулся. С вернувшимся под утро Батыром его тоже не было. Я не на шутку встревожился. Умывшись, как обычно, холодной уличной водой, на рассвете я снова отправился на поиски Казима. Что-то внутри уговаривало в первую очередь посмотреть в конюшне, и хоть я уже не надеялся найти его, интуиция меня не подвела. Казим стоял посреди конюшни и сосредоточенно вычёсывал щёткой спину своей гнедой кобылы. Он не заметил меня. Или не захотел замечать… В страхе снова упустить его, я медленно подошёл и негромко сказал: — Казим, прости меня. Он молчал с минуту. Я терпеливо ждал, хотя это мгновение казалось мне сводящей с ума вечностью. Потом он отложил щётку, подошёл ко мне, взглянув в глаза с ужаснувшим меня безразличием, и сказал: — Отец сказал, что послезавтра я поеду в горы до осени, на ферму. — Что? — Поцелуй меня. — Что… Он закрыл глаза и прижался к моим губам. Я оторопел, но затем перенял инициативу и стал углублять поцелуй, обхватив его лицо руками. Грудью я чувствовал, как бешено колотилось его сердце. Мы прервались, чтобы перевести дыхание, и я обнял его, прижимая так крепко, как только мог. Он окольцевал мою спину сильными руками. Мы стояли в полной тишине. Я хотел сказать: «Я могу поехать с тобой.», но вместо этого спросил: — Я могу поехать с тобой? Казим немного помолчал, а потом ответил: — Наверное… — Наверное? — переспросил я с глупой лёгкой улыбкой. Хах, вся наша жизнь умещалась в это робкое, незначительное, невразумительное «наверное». Кем мы были на этом свете? Лишь единицами из безграничного множества. Он и я — мы стояли, обнявшись, посреди огромного Мира, а вокруг нас возвышались великие и неприступные горы, могучие и древние. Я бесцеремонно вторгся в его мир, нарушил его покой, а он доверительно прижимался ко мне и прятал голову у моего плеча. Прятал свою душу в моей груди. Казим… Казим… Казим. Наверное, именно в тот день я навсегда оставил своё сердце среди гор, в маленьком ауле, в груди кареглазого юноши. Наверное…

***

В тот же день я отправился в Кисловодск за новой партией бумаги и чернил. По пути я заглянул в лавку, находившуюся в небольшом доме с потускневшей черепичной крышей, и купил пузырёк розового масла. Эти два дня мы почти не разговаривали. Я плохо спал и вставал раньше, по утру выходил во двор и не возвращался до тех пор, пока Казим не завершит молитву. Он не спрашивал, почему я ухожу, но мне казалось, что ему нужно больше пространства. Мы занимались всеми привычными делами в быту, но я почти ничего не писал в дневнике. Безразличный взгляд Казима всё ещё всплывал в моей памяти, но я был уверен, его не меньше, чем меня, сводила с ума мысль о скором расставании. Позже, он рассказал мне, что узнал о своём отъезде утром, в день той свадьбы, и после был взвинчен до безумия. Хоть ссоры, как таковой, между нами не было, я чувствовал, будто в нашем общении появилась трещина. Я чувствовал, что потерял доверие Казима. Мы больше не могли общаться так же расслабленно и ненавязчиво, по-дружески, как раньше, но я не оставлял попыток исправить это. В планируемый день нашего отъезда в дом внезапно пришли сваты, и нам пришлось отсрочить его ещё на некоторое время. Пока Казим спешно переодевался, я заметил на его шее темный кожаный шнурок. — Что это? — спросил я, постучав пальцем по шее, когда он обернулся. Казим стянул шнурок, на котором висел треугольный замшевый амулет, и дал мне. Я внимательно его рассмотрел. — Это дуа. Когда я ещё совсем мальчиком был, ночами видел дурные и страшные сны. Наш мулла сделал мне его, чтобы я мог хорошо спать. Там внутри бумага с молитвой. Я вернул амулет Казиму и он надел его обратно на шею. Мы вышли к гостям. Как сказал мне Казим, сваты пришли, чтобы получить согласие на брак от родителей Аймёлек и самой девушки, и договариваться о дате свадьбы. Мы с Казимом как самые младшие сели у стены с трофеями, ближе к двери. Он шёпотом переводил мне всё, о чём говорили гости. После небольшого застолья, в комнату вошла молодая женщина, и я узнал её. Она выводила Аймёлек из дома в день кражи. — Старшая сестра Аскера, — объяснил мне Казим. Она подошла к пожилой свахе и что-то шепнула. Сваха с счастливым видом встала, подняла чарку и произнесла тост. Казим больше не переводил. Все присутствующие тоже поднялись и взяли свои чарки. Я посмотрел на Казима. Его глаза наполнились слезами. Свадьбу назначили на середину сентября. Когда гости ушли, Казим отправился к Аймёлек и просидел у неё очень долго. К вечеру его глаза были красными и опухшими от слёз. Он вошёл в комнату, шмыгая носом, и всё старался успокоится, но никак не мог. Сев в тёмном углу, он положил голову на колени и зарыдал, как ребёнок. Я сел рядом и похлопал его по плечу. — Чего же ты так огорчён? Это всего лишь брак. Не убьёт же этот Аскер её. Тем более, аул находится недалеко, она сможет приезжать время от времени. Казим, не плачь… Слышишь? Он качал головой, закрыв лицо руками, и всхлипывал. Это не было отрицанием моих слов, я знал, что по местным обычаям девушка и после замужества могла с разрешения мужа и его родителей приезжать на праздники в родной дом. Это означало, что Казим не готов был смириться с тем, что Аймёлек выходит замуж, и не готов был отпускать её в чужую семью. Даже последние три месяца перед её свадьбой, они должны были провести в разлуке. Я впервые видел, чтобы мужчина так отчаянно и горько плакал. Мне стало искренне его жаль. Я просидел с ним до тех пор, пока он не успокоился. Весь оставшийся вечер Казим был сам не свой: не пошёл с отцом в мечеть на пятничную молитву, ни словом не обмолвился с матерью, собиравшей нам провиант в дорогу, и будто не замечал Балу, оживлённо вившуюся у него под ногами. Аймёлек тоже так и не вышла из комнаты до самого утра. Ночью, когда мы расстилали постели, чтобы хорошенько выспаться перед долгой дорогой, я стянул со своей кровати перину и положил рядом со спальным местом Казима. Он уже лёг, отвернувшись к окну, но обернулся и посмотрел на меня недоумевающе, сдвинув к переносице брови. Я лёг рядом. — Буду охранять тебя от ночных кошмаров, — пояснил я, стараясь сохранять невозмутимый вид. Он ничего не ответил и отвернулся — только послушно приподнял голову и прилёг на моё предплечье, когда я вытянул руку. Всё внутри меня заликовало… Я погасил лампу, но еще долго смотрел на то, как мерно поднимаются его плечи в глубоком дыхании. Во сне Казим наконец повернулся ко мне. Я смог приобнять его и постарался уснуть. Впервые за последние три дня я спал без тревоги и восполнил силы. Я проснулся один, проспав дольше, чем обычно. К этому времени Казим должен был уже завершить молитву, но и он молился дольше. Я потянулся к своему дневнику и сделал несколько записей о вчерашнем сватовстве. Когда Казим закончил, мы вышли, позавтракали со всеми и принялись собирать вещи. Пока я собирал всё необходимое в саквояж и расстеленный на кровати будущий узел, Казим что-то искал в сундуке. — Вот, — протянул он мне нечто плотное и тяжёлое в льняном прямоугольном чехле. — Это Казбека. В чехле оказались бурка и войлочный башлык — горский капюшон с двумя длинными полами, с помощью которого в горах спасали голову от ветра, дождя и мороза. Я поблагодарил его. Во дворе я грузил все наши вещи в телегу, Аймёлек и Патимат собирали и подавали мне узлы с едой, Казим запрягал лошадь, а Бала, эта чёрная стрекоза, по-прежнему висла у него на шее. Казим больше не отвергал её, терпеливо и ласково отвечая на все шалости, и даже, крепко обняв, покружил её, смеющуюся, на прощание. Когда вещи уже были собраны, а мы готовы к отъезду, со двора вышел Батыр, ведя за веревку того белого волкодава. Пёс одним прыжком послушно взобрался в телегу. Батыр протянул Казиму своё ружьё, дал наставление на их языке и похлопал нас обоих по плечам. — Что же, Саша, — обратился он ко мне с добродушной улыбкой, — спасибо, что был гостем нашим! Пусть тебя Аллах бережёт от всех бед. — Спасибо, что радушно приняли и приютили меня, — улыбнулся я в ответ. — Пора, — сказал Казим и стал разворачивать телегу. Батыр прочёл молитву-прошение о нашем благополучии в пути. Женщины тоже вышли проводить нас. Когда телега уже спустилась с пригорка, мы обернулись и помахали семье в последний раз.

***

Хотя солнце висело высоко в небе, чем выше в горы мы поднимались, тем свежее и прохладнее становился воздух. Моё тело никак не могло смиренно привыкнуть к нахождению на такой высоте, голова время от времени кружилась, в ушах звенело и глохло, но на душе было светло и свободно. Я зарисовывал пейзажи, записывал. Казим прерывал молчание только чтобы ответить на мои вопросы, но эта тишина между нами теперь не казалась зловещей — мы оставались в приподнятом настроении. Чуть позже по пути к нам присоединился Салих, и тогда наше общение стало ещё веселее. Мы много разговаривали и шутили. В какой-то момент, Казим и Салих даже громко и красиво запели. До фермы, располагавшейся высоко в горах, мы добрались уже после полудня. Помимо нас, в небольшом доме с обмазанными глиной стенами, состоявшим из двух больших комнат, жили ещё четверо мужчин из аула. Почти со всеми из них я был знаком, поэтому они радушно приняли меня. Я снял верëвку с шеи пса, и, спустившись в траву, он счастливо встряхнулся. Мы с Салихом перенесли вещи и узлы в дом, пока Казим отгонял телегу под крытый навес и привязывал лошадь. В соседней комнате, где находился очаг, наши «коллеги» уже готовили обед. Так и началось наше горное приключение.