Shining Star

Пыль. Она медленно оседала на полированную столешницу, на корешки старых книг, на его сложенные ладони. Джонатан сидел в гостиной своего дома - того самого, что получил в наследство после смерти отца, Брайана, - и наблюдал за танцем мельчайших частиц в луче холодного зимнего солнца. Он дышал медленно, глубоко, как учат в тех брошюрах, что ему выдают на обязательной терапии. Каждый вдох - попытка втянуть в себя настоящее. Каждый выдох - старание вытолкнуть прошлое. Оно всегда возвращалось. Не памятью, а чем-то более плотным. Запахом. Вкусом на языке. Осязанием чужой кожи под своими пальцами. Он встал, подошёл к окну. Сент-Мор спал под снежным одеялом, тихий, благопристойный, лицемерный. Таким он всегда был. Таким и остался. Здесь умели делать вид, что ничего не происходит. Запереть боль в погребе, как банки с прокисшими огурцами, и делать вид, что не слышно стука из-под земли. Его взгляд упал на детскую площадку в конце улицы. Пустую. Засыпанную снегом. Качели замерли в неестественном, скособоченном положении. Скрип качелей. Смех. Не его. Чей-то ещё. Высокий, пронзительный, как птичий щебет. И его собственный, приглушенный, притворный. Он качал мальчика. Выше, выше, к свинцовому небу Канзаса. «Еще, мистер Харгрув, еще!». Хлопок по коленке. Невинная игра. Никто не видел, как его большой палец медленно, почти нежно, провёл по внутренней стороне худой детской голени. Никто не видел, как загорелся взгляд. Как сжалось горло. Как предательски дрогнула рука, лежавшая на спинке качели. Никто не видел. Кроме него самого. И кроме того мальчика, который на секунду перестал смеяться и посмотрел на него широко раскрытыми, внезапно повзрослевшими глазами. Джонатан резко отошёл от окна. Сердце колотилось о ребра, как пойманная в ловушку птица. Он схватился за спинку кресла, костяшки пальцев побелели. Не сейчас. Только не сейчас. Он шептал это себе, как мантру, заходя в кабинет, в комнату, которую он переоборудовал из спальни родителей. Здесь пахло старой бумагой, кожей и лаком. Здесь он реставрировал мебель. Возвращал к жизни то, что было сломано. Горькая ирония заниматься этим, зная, что сам он не подлежит восстановлению. На столе лежал старый ящик с инструментами. Он провёл рукой по рукояткам стамесок, напильников. Его прикосновение задержалось на рукоятке маленького молоточка - гладкой, отполированной временем и чужими ладонями. Маленькая тёплая ладонь в его руке. Доверчивая. Он вёл мальчика по тропинке у реки, показывая, как определять птиц по голосам. «Вот слышишь, это кардинал. А это крапивник». Мальчик смотрел на него снизу вверх, с обожанием, с верой. Он был для него божеством, открывающим тайны мира. А он вёл его в чащу. Гуще. Туда, где уже не было слышно птиц, только тяжёлое, прерывистое дыхание и шепот: «Это наша тайна, понял? Потому что ты у меня особенный. Самый особенный». Джонатан с силой сжал рукоятку молотка. Боль, тупая и ясная, пронзила ладонь. Он снова здесь. В настоящем. В своём кабинете. В пятидесяти годах. Один. Он подошёл к старому бюро, над которым работал последние недели. Чёрное дерево, бронзовые ручки. Когда-то оно принадлежало его деду, прошедшему войну и научившему его отца, Брайана, держать в руках инструменты. И его самого тоже. Джонатан провёл пальцем по резной ножке. Здесь, в этой самой ножке, была трещина. Он её заделал, вклеил новый кусок, отреставрировал. Он был мастером по скрытию изъянов. Из глубины бюро он выдвинул маленький потайной ящик. Тот, что нашёл неделю назад. Тот, что не был указан ни в одной описи. Сердце снова застучало, предчувствуя удар. Рука дрогнула, когда он взял то, что лежало внутри. Старая фотография. Выцветшая. На ней он, лет тридцати пяти, в спортивном костюме. И у его ног мальчишки, его команда по плаванию. Все смотрят в камеру, улыбаются. Победители какого-то мелкого регионального заплыва. А сзади, чуть в стороне, стоит он сам. И его рука лежит на плече одного из мальчиков. Не на плече. Чуть ниже. На самой границе плеча и шевырка. А его большой палец.. Большой палец прикрыт складкой майки мальчика. Но Джонатан-то помнил. Помнил, как кончик его пальца касался горячей, вспотевшей кожи у ключицы. Помнил сокрушительный стыд и дикий, пьянящий восторг от этого прикосновения. От возможности сделать это при всех, спрятав преступление на виду. Он перевернул фотографию. На обороте, детским, карандашным почерком, было выведено: «Спасибо за всё, тренер Харгрув». Инициалов не было. Но он знал, чей это почерк. Ноа Рида. Он швырнул фотографию на стол, как будто она обожгла ему пальцы. Отшатнулся. Дышал, как загнанный зверь. Прошлое не было похоронено. Оно лежало здесь, в этом потайном ящике, и ждало его. Ждало, чтобы снова вонзиться в него осколками. Он был кукловодом, который запутался в своих же нитках. И теперь куклы смотрели на него стеклянными глазами, и их улыбки были полны тихого укора. Он должен был уничтожить это. Сжечь. Стереть в пепел. Вместо этого он поднял фотографию, снова посмотрел на мальчика, на Ноа. На его улыбку. На его доверчивые, сияющие глаза. Тогда, в тот день, он ещё не знал, во что это выльется. Ещё верил, что может контролировать демона внутри. Он не сжёг фотографию. Он аккуратно, с почти религиозным трепетом, положил её обратно в потайной ящик и задвинул его. Он не заслуживал покоя. Его наказанием была память. Где-то на улице заурчал мотор грузовика. Джонатан вздрогнул, снова вернувшись в настоящее. В комнате уже почти стемнело. Тень от бюро легла на пол длинной и уродливой, как грех. Он подошёл к телефону, старому, с дисковым номеронабирателем. Пальцы сами нашли нужный номер. Он звонил туда раз в месяц, всегда с одного и того же таксофона на заправке за городом. Но сегодня ему было нужно услышать этот голос. Сегодня слабость пересиливала осторожность. Трубку подняли после второго гудка. — Алло? — голос был сонный, молодой. Джонатан замер, не в силах вымолвить слово. — Алло? Кто это? Он молча положил трубку. Ладони были влажными. Сердце бешено колотилось. Он стоял посреди темнеющей комнаты, слушая, как в тишине громко тикают старые часы. Он был тенью в своём же доме. Призраком в своей же жизни. А потом он пошёл на кухню, налил себе стакан виски. Рука не дрожала, когда он подносил стакан к губам. Он был спокоен. И это спокойствие было страшнее любой паники. Он знал, что это ненадолго. Демон проголодался. И он снова пойдёт на охоту. Потому что другой жизни у него не было.