Shining Star

Телефонный звонок разрезал тишину его чикагской студии как нож. Ноа вздрогнул, оторвавшись от экрана ноутбука. Он не любил звонки. Особенно с незнакомых номеров. Особенно вечером. Он поднял трубку. — Алло? Тишина в ответ. Только ровный гул линии и чуть слышное, прерывистое дыхание. — Кто это? — спросил Ноа, и его собственный голос показался ему чужим, напряжённым. Тишина. Щелчок. Короткие гудки. Он медленно опустил телефон на рычаг, сердце колотилось где-то в горле. Это был уже не первый раз. Молчаливые звонки начались пару недель назад. Сперва он списывал это на сбои сети или назойливых телемаркетологов. Но что-то щемило внутри, какое-то древнее, животное чутьё, заставлявшее кожу покрываться мурашками. Он подошёл к окну. Чикаго гудел внизу, миллион огней, миллион жизней, ни одна из которых не знала, что творится в его. Он поймал свое отражение в стекле - взрослое лицо, с резкими чертами и тенью усталости под глазами. Но где-то глубоко, за этим отражением, прятался другой мальчик. Тот, что до сих пор боялся темноты и молчаливых телефонных звонков. Его взгляд упал на коробку, стоявшую в углу комнаты. Картонная, невзрачная, вся в пыли с чердака дома в Сент-Море. Вещи матери. Он до сих пор не мог заставить себя разобрать их. Ноа налил себе виски, залпом выпил, чувствуя, как обжигающая жидкость прогоняет внутренний холод. Он подошёл к коробке, с ненавистью глядя на неё. Это было прошлое. Мёртвый груз. Его нужно было выбросить. Он резко вскрыл скотч ножом. Запах пыли, старого дерева и призрачный аромат духов матери ударили ему в нос. Он стал без разбора выкидывать содержимое: старые фотографии, бумаги, какие-то вязаные вещи, которые уже давно съела моль. И тогда его пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное. Металлическое. Он вытащил старую кассету VHS. Без какой-либо надписи. Только аккуратно приклеенный кусочек малярного скотча с выведенной шариковой ручкой датой: «Лето 2003». Лето 2003-го. Ему было одиннадцать. Сердце в груди провалилось куда-то в пустоту. Он знал. Знал ещё до того, как вставил кассету в старый плеер, подключенный к маленькому телевизору. Руки дрожали. Экран заснежил, потом замигал, и изображение проступило сквозь помехи. Любительская съёмка, камера дрожит. Бассейн. Местный бассейн в Сент-Море. Солнце слепит объектив. Детские крики, смех. Камера наезжает на группу мальчишек, которые вылезают из воды. Он среди них. Худой, заморыш с мокрыми тёмными волосами, прилипшими ко лбу. Он что-то кричит, смеётся, толкает приятеля. А потом его взгляд падает на того, кто снимает. И его лицо озаряется такой сияющей, такой безгранично доверчивой улыбкой, что у Ноа-взрослого перехватило дыхание. Камера опускается ниже, выхватывая человека, сидящего в шезлонге. Шорты, майка, солнцезащитные очки. Джонатан Харгрув. Он улыбается в объектив, потом машет рукой. «Ноа, иди сюда, сфоткаемся на память», - говорит его голос за кадром, бархатный, спокойный, полный авторитета. Мальчик подбегает, встаёт рядом с шезлонгом. Рука Джонатана ложится ему на плечо, притягивает к себе. Палец касается обнаженной ключицы, влажной от воды. «Улыбнись, чемпион» - говорит Джонатан. Мальчик улыбается. Джонатан поворачивает голову и смотрит прямо в камеру. Его улыбка не меняется, но взгляд из-под тёмных очков становится тяжёлым, собственническим. Он знает, что делает. Он метит свою территорию. И он наслаждается этим. Ноа выдернул шнур из розетки. Экран погас. Он сидел на полу посреди разбросанных вещей, обхватив голову руками. Его тошнило. В ушах стоял звон. «Это наша тайна, понял? Потому что ты у меня особенный. Самый особенный». Воспоминание нахлынуло не как картинка, а как полное погружение. Телесное. Осязаемое. Прохлада кондиционера в его машине. Сладковатый запах его одеколона, смешанный с запахом хлора с его кожи. Он вёз его домой после тренировки. Рука Джонатана на его колене. Не движется. Просто лежит. Горячая, тяжёлая. «Ты не бойся», — тихий голос Джонатана, — «Я никогда не сделаю тебе больно. Ты мне дорог». Потом его комната. Полутёмная. Джонатан стоит на коленях перед ним. Он такой большой, такой взрослый. Его руки.. Его руки снимают с него мокрые плавки. Он говорит что-то тихое, успокаивающее. Говорит о доверии. О любви. О том, как он прекрасен. Потом тюбик. Холодный, скользкий гель. Он согревает его в своих ладонях. «Нужно быть очень осторожным», — шепчет он, и его дыхание обжигает кожу, — «Нужно подготовить. Иначе будет больно. А я не хочу, чтобы тебе было больно. Я никогда не хочу причинять тебе боль». Его пальцы, смазанные гелем, осторожные, почти медицинские в своей точности. Они не ласкают. Они подготавливают. Растягивают. Проникают внутрь с жутким, отстраненным терпением. Это не про удовольствие. Это про владение. Про пометку территории, как он метил его психологически. Теперь он метил его физически. Делал его своим, готовил его тело, как готовят инструмент, чтобы он идеально подходил для своей функции. Он говорил всё время. Говорил о том, как это правильно. Как это естественно между двумя людьми, которые так близки. Он стирал границы, смешивал боль и обещание удовольствия, страх и обещание любви. Он был архитектором его тела и его души, и он строил из них тюрьму, в которой Ноа жил все эти годы. Ноа вскочил, добежал до ванной и его вырвало. Он стоял, опёршись о холодную раковину, трясясь всем телом. Слёзы текли по его лицу сами по себе, беззвучно, как дождь по стеклу. Он посмотрел на своё отражение в зеркале. Взрослый мужчина. Сильный. Независимый. Но в глазах всё так же плескался ужас того мальчика из бассейна. Он вернулся в комнату, поднял с пола кассету. Его первым порывом было сломать её, растоптать, сжечь. Стереть это доказательство своего унижения. Но он не сделал этого. Он сжал кассету в руке так, что пластик затрещал. Молчаливые звонки. Кассета. Прошлое не просто стучалось в его дверь. Оно ломилось внутрь. Он подошёл к телефону, набрал номер авиакомпании. Его пальцы были ледяными, но голос - твёрдым и четким. — Мне нужен билет в один конец. В Канзас. В Сент-Мор. Да, на завтра. Он положил трубку. В тишине комнаты его дыхание казалось слишком громким. Он подошёл к окну, глядя на огни большого города, который так и не стал ему домом. Он ехал не за ответами. Он ехал за своим тренером. За своим божеством. За своим монстром. Он ехал за Джонатаном Харгрувом. И на этот раз он не был тем испуганным мальчиком. Он был взрослым. И он был готов на всё.