Shining Star

Утро в Сент-Море было ясным и морозным. Свет лился на улицы, отражаясь от белого снега, слепя глаза. Всё было чисто, ново, невинно. Полицейская машина, тихо урча мотором, подъехала к дому Джонатана Харгрува. Из неё вышли два офицера - молодой и постарше. Они выглядели скорее скучающими, чем встревоженными. Ещё один вызов от старой миссис Гарбер. Она уже неделю донимала их жалобами на странного соседа. Молодой офицер постучал в дверь. Ни ответа, ни движения. — Мистер Харгрув? Полиция. Откройте, пожалуйста. Тишина. — Наверное, спит, — пожал плечами старший, — Старики, у них бессонница, потом отсыпаются до полудня. Они обошли дом. Заглянули в окна. В гостиной было чисто, пусто. В кабинете - беспорядок, но это никого не удивило. Мастерская, мало ли. — Эй, смотри, — молодой офицер указал на заднюю дверь. Она была приоткрыта. Они вошли внутрь. В доме пахло пылью, старой древесиной и чем-то ещё. Сладковатым, химическим. — Мистер Харгрув? — крикнул старший офицер, медленно продвигаясь по коридору, — Вы дома? Они нашли его в спальне. Он лежал на кровати, одетый в чистую, выглаженную рубашку и брюки. Руки были сложены на груди. Лицо было бледным, но удивительно спокойным. На прикроватной тумбочке стояла пустая бутылка виски и пустой же блистер от снотворного. Рядом аккуратно лежала фотография - мальчик и мужчина на фоне бассейна. Старший офицер вздохнул, доставая рацию. — Десять-семьдесят шесть. Вызов на Элм-стрит, семь. Подтверждаем смерть. Похоже на самоубийство. Они обыскали дом. Ни предсмертной записки. Ни явных признаков насилия. Только разгром в кабинете, который списали на старческое помешательство. Одинокий старик свёл счеты с жизнью. Дело обычное. Грустное, но обычное. Они не нашли потайного ящика в бюро. Не стали разбирать коробки в подвале. Они сделали свою работу и уехали, оставив дом молчаливо хранить свои секреты. *** В Чикаго Ноа стоял перед зеркалом в ванной и брился. Рука не дрожала. Он смотрел на своё отражение - взрослое, невозмутимое, нормальное. Ноа вышел из дома, купил кофе, сел на поезд до офиса. Он работал. Отвечал на письма. Ходил на совещания. Он был образцом нормальности. Прошла неделя. Две. Он не проверял новости из Сент-Мора. Не отвечал на звонки с незнакомых номеров. Он просто жил. Казалось, та пустота, что осталась после его возвращения, начала заполняться рутиной. Повседневностью. Забытьём. Как-то вечером он зашёл в небольшой книжный магазин недалеко от дома. Он бродил между стеллажами, ни на чем не задерживая взгляд. И вдруг он увидел её. Книгу в разделе путеводителей. «Штат Канзас: путешествие в сердце Америки». Он машинально взял её в руки. Пролистал. Наткнулся на раздел про маленькие городки. И там, между двумя абзацами про местные достопримечательности, было крошечное, в два абзаца, упоминание о Сент-Море. И фотография. Старая фотография главной улицы. И на ней, вдалеке, у входа в бар, была крошечная, размытая фигура. Высокий мужчина в пальто. И рядом с ним - мальчик. Ноа замер. Кровь отхлынула от его лица. Он вглядывался в крошечные, нечёткие лица. Это могли быть кто угодно. Но он знал. Он знал, что это они. Он швырнул книгу на пол, как ошпаренный. Люди обернулись на него. Он, бормоча извинения, выбежал на улицу. Его сердце бешено колотилось. Он прислонился к холодной стене здания, пытаясь отдышаться. Он понял, что это не кончится. Никогда. Он может выбросить фотографии, удалить номера, уехать за тридевять земель. Но прошлое будет ждать его в случайной книге на полке, в обрывке чужого разговора, в силуэте на улице. Оно будет преследовать его в тысяче безобидных вещей, как призрак, который нельзя изгнать. Он не поехал хоронить Джонатана. Он не узнал, что тот умер. Он просто продолжал жить. Ходить на работу. Встречаться с друзьями. Делать вид, что он целый. Но вечерами, когда он оставался один в своей тихой студии, он подходил к окну и смотрел на город. И ему казалось, что где-то там, в темноте, между огнями небоскрёбов, стоит одинокий мальчик. И смотрит на него. И ждёт, когда его Бог вернётся и скажет, что это всего лишь игра. Что всё было не по-настоящему. Но Бог был мертв. Игра была окончена. А боль - та боль, что должна была быть слабостью, покидающей тело - осталась. Она стала его единственным и самым верным спутником. Он был свободен. Но его свобода была похожа на чистую, большую, пустую комнату с наглухо запертыми дверями. И он был единственным, кто в ней сидел. И тишина в этой комнате была громче любого крика.