Shining Star

Джонатан не спал. Он сидел в полуразрушенном кабинете на стуле, поставленном посреди осколков, и смотрел на забинтованную руку. Бинты уже просочились кровью. Боль была далёкой, чуждой, как сигнал со сломанного спутника. Он говорил. Просто так. В тишину. Его голос был ровным, лекторским, каким он когда-то объяснял мальчикам технику плавания кролём. — Важно понимать природу вещей, — говорил он пустоте, — Всё имеет свою цену. Свою структуру. Свою уязвимость. Дерево. Стекло. Человеческое тело. Детская психика. Всё это материалы. Некоторые - более податливые, чем другие. Он поднял неповрежденную руку, разглядывая её на свету. — Ты должен знать, как к ним подойти. С каким инструментом. С какой силой нажима. Недостаточное давление - и ты не оставишь следа. Слишком сильное - и материал треснет. Искусство - в точности. В понимании момента. Он встал, переступил через осколки стекла и подошёл к стене с картой. Водил пальцем по нацарапанным линиям, по дыре от шила. — Ты составляешь план. Изучаешь расписание. Привычки. Страхи. Ты должен стать частью ландшафта его жизни. Невидимым, как воздух. Необходимым, как вода. Ты даёшь ему то, чего ему не хватает. Внимание. Одобрение. Ощущение собственной исключительности. Ты строишь мост из его одиночества прямиком к себе. Он обернулся, словно обращаясь к невидимой аудитории. — А потом.. Потом ты ведёшь его по этому мосту. Медленно. Осторожно. Ты стираешь границы. Сначала - физические. Прикосновение к плечу. К колену. Потом - эмоциональные. «Это наша тайна». «Ты особенный». Ты заменяешь его реальность на свою. Ты становишься его Богом. И что делает бог? Он берёт то, что хочет. Потому что всё это и так принадлежит ему по праву творения. Его голос сорвался. Он кашлянул. Снова заговорил, тише, уже не лектор, а исповедник. — А потом.. Потом ты просыпаешься посреди ночи и понимаешь, что мост остался. Но ты по нему уже не идёшь. Ты под ним, проваливаешься. А он.. Он всё стоит на том берегу. Тот мальчик. И он смотрит на тебя. И не понимает, почему его Бог тонет. Он замолчал. Его взгляд упал на телефон. Он поднял трубку. Набрал номер Ноа. Он знал его наизусть. *** Ноа лежал в кровати, уставившись в телефон. Он ждал. Он знал, что звонок повторится. Это был часть ритуала. Часть их старой, больной связи. Преследователь и жертва. Жертва и преследователь. Грань стерлась. Телефон завибрировал. Тот же номер. Ноа взял трубку. Не сказал ни слова. Просто поднёс к уху. Сначала была только тишина. Потом тихий, ровный голос Джонатана. Тот самый. Гипнотический. Спокойный. Безумный. —...искусство в точности, понимаешь? — говорил Джонатан, — Ты не можешь просто взять. Ты должен подготовить почву. Ты должен сделать так, чтобы он сам захотел отдать тебе то, что ты у него заберёшь. Чтобы он чувствовал себя благодарным за твоё внимание. За твою.. Любовь. Ноа слушал. Он не дышал. Он чувствовал, как по его спине ползут ледяные мурашки. Это была не исповедь. Это была лекция. Последняя лекция тренера Харгрува. — Они все хотели внимания, — продолжал голос в трубке, — Их отцы были пьяницами, матери - загруженными работой. Они были голодны. А я был.. Рестораном с единственным блюдом. И я кормил их. Я кормил их собой. Пока они не начинали блевать моим именем по ночам. Ноа сжал телефон так, что треснул корпус. Он хотел бросить трубку. Закричать. Но он не мог. Он был парализован. Он был тем мальчиком, который слушал и верил. — Но ты.. Ты был другим, Ноа, — голос Джонатана стал мягче, почти нежным, — Ты не был голоден. Ты был.. Ты был просто красивым. Совершенным материалом. И я.. Я был слишком голоден, чтобы быть хорошим художником. Я торопился. Я оставил на тебе зазубрины. Следы от инструмента. Прости. В трубке послышался глухой звук, будто что-то упало. Потом - тихие, прерывические всхлипы. — Я не хотел причинять тебе боль. Я хотел.. Я хотел быть нужным. Хоть кому-то. Хоть на минуту. Ноа нашёл в себе силы пошевелиться. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать. Проклясть. Выплакаться. Но из горла вырвался лишь сдавленный стон. В трубке воцарилась тишина. А потом Джонатан произнёс свои последние слова в этом разговоре. Тихо, чётко, с леденящей душу ясностью: — Я сейчас пойду и приму таблеток, Ноа. Столько, сколько влезет в руку. Потому что я понимаю, что единственный способ по-настоящему что-то починить - это выбросить на свалку сломанный инструмент. Прости. За всё. Щелчок. Тишина. Ноа сидел с телефоном у уха, ещё несколько минут, пока в трубке не зазвучали короткие гудки. Потом он медленно опустил руку. Он не чувствовал ужаса. Не чувствовал паники. Он чувствовал лишь абсолютную, вселенскую пустоту. Звонок был последним мостом между ними. И Джонатан только что взорвал его с обеих сторон. Он не стал перезванивать. Не стал звонить в скорую в Сент-Мор. Он понял, что это и есть тот самый конец, ради которого он, возможно, и приехал. Не справедливость. Не месть. Не прощение. Тихий, одинокий крах его Бога. И теперь он оставался один на руинах своей веры. Чикаго горел внизу миллионами огней. Миллионы жизней. Миллионы своих драм. Он поднял телефон. Не для того, чтобы сделать звонок. Он открыл галерею. Нашёл то самое отсканированное фото. Он смотрел на улыбающегося мальчика. На улыбающегося мужчину. Он нажал на три точки. Выбрал «Удалить». Подтвердил. Фотография исчезла. Опустился на колени перед окном, упёршись лбом в холодное стекло. Слёз не было. Была только тишина. Та самая, что оставалась после того, как перестаёт звенеть в ушах. Он был свободен. Его тюремщик умирал в одиночестве в своём доме за сотни миль отсюда. И это была самая страшная свобода на свете.