Лакуна

Сегодня был холодный день. Во всех смыслах холодный и промозглый, и этот холод пробирался так медленно под кожу, царапая кости…  Сегодня было холодно.  Холод в кабинете был особенным. Он исходил не от климат-контроля, а от глянцевитых поверхностей полированного стола, от стекла в рамах фотографий с высокопоставленными лицами, от лакированных панелей на стенах. Воздух стоял неподвижный, густой от запаха старой, дорогой кожи кресел, древесных нот дорогого паркетного воска и едва уловимого, но въевшегося миазма государственной тайны — пыли от архивных папок, чернильной кислотности и человеческой настороженности. Однако только Михаил Юрьевич не чувствовал этого холода. Вернее, чувствовал, но напрочь игнорировал, продолжая держать лицо. Он сидел в своем кресле — тяжелом, кожаном, с высокой спинкой, повторяющей изгиб позвоночника, а его ладони, широкие, с коротко остриженными ногтями и бледными, едва видными шрамами на костяшках, лежали на столешнице плашмя. Не расслабленно. Те, кто разбираются в профайлинге, сказали бы, что он принял позу напряженной готовности. Готовности к удару, к обороне, к принятию решения, которое переломит хребет ситуации. Или чьей-то карьере. Против него, на расстоянии двух метров, стоял Александр Петрович.  Его не приглашали. Но он все равно заявился, весь такой вытянутый, прямой, в безупречном темно-синем костюме, который не морщился, не топорщился, а словно был отлит вокруг него. Руки же он держал за спиной. Это выдавало в нем жест, скрывающий микродвижения пальцев, которые могли бы выдать волнение перед тем, кого не так давно поставили работать с ним в пару. Лицо же Александра, бледное в холодном свете люстры, было похоже на идеально отполированную маску. Но не пустой. Это была маска идеальной чистоты, вымытой до скрипа нейтральности, на которой любая эмоция выглядела бы грязным пятном. Тем более сейчас, когда в воздухе между ними уже назревал конфликт. Саша это понимал и предчувствовал, хотя все можно списать на профессиональную деформацию.  — …статистическая неточность не является доказательством, Романов, — голос Михаила звучал приглушенно, низко. Он не повышал тон. Он его утяжелял. Каждое слово было как гиря, аккуратно положенная на чашу весов собственного терпения. — Это повод для запроса. Не более. Вы же принесли мне не запрос. Вы принесли обвинение. Чувствуете разницу, а? — Я принес вам наши выводы и оценки ситуации, Михаил Юрьевич… — голос Александра был ровным и чистым, чтобы не выдавать эмоций неприязни и нежелания здесь находиться. Идеальный инструмент для передачи информации. И от этого — невыносимым.  — Основанный на пересечении трех независимых потоков данных, у нас имеется следующее: аномалия в передаче шифровок, аномалия в маршрутах патрулей в ночь семнадцатого октября. И упс, с вашей стороны небольшая и странная “осечка” в системе внутреннего видеоконтроля, который совпадает по времени с утечкой данных. По отдельности — забавное совпадение. Вместе — подозрительная закономерность, не находите? — Закономерность, — Миша медленно провел ладонью по лицу. Кожа на щеках была натянутой и сухой, он чувствовал песок под веками. Верный признак сильной усталости. — Твоя закономерность пахнет теорией заговора. У вас есть имя? Фамилия? Хоть погоняло, черт возьми? — Есть только составленный профиль, — отрезал Александр. Его глаза, цвета промерзшего льда на Неве, не моргали. — Это мужчина. От тридцати до сорока лет. Доступ к служебным каналам связи не ниже второго уровня, знаком с графиком работы наружных постов и обладает авторитетом, достаточным для того, чтобы отдавать распоряжения без лишних вопросов. В вашем управлении, Михаил Юрьевич, под это описание подходит двадцать семь человек. Включая вашего доверенного товарища. Тишина сгустилась. Московский почувствовал, как у него где-то глубоко внутри медленно, с тупым упрямством, начинает нарастать жар. Не гнев. Нечто более беспощадное — ярость бессилия. Он был начальником управления. Он держал в руках судьбы, операции, жизни. И сейчас на него, на его дом, на его людей, указывали пальцем из-за закрытых ото всех стен с неприкрытой надменностью. И указывал этим самым пальцем мальчонка с лицом ангела и разумом закоренелого чекиста. — Ты понимаешь, — Михаил начал говорить очень тихо, почти шепотом, и от этого его голос обрел странную, свистящую остроту, — Что ты предлагаешь мне начать внутреннюю чистку на основании… профиля? Что я должен сделать? Выстроить своих людей и заставить их проходить детектор лжи? Устроить очную ставку с каждым из них? — Я предлагаю вам принять меры, — Александр не сдвинулся с места. Но его плечи, под плотной тканью пиджака, казалось, стали чуть жестче. — Прежде чем меры примут вместо вас для вас… со стороны нашей службы. Это было уже слишком. Слишком близко к краю. Слишком явно.  Жар под ребрами Михаила рванулся вверх к горлу, ударил в виски горячим и густым пульсом. Он встал, но не резко. Медленно, чтобы сохранить частицы терпения и не взорваться прямо сейчас. Его тень накрыла стол, поползла к стене и к тому месту, где стоял Романов.  — Меры, — повторил Миша, обходя стол. Он шел прямо как танк, и каждый его шаг отдавался глухим, властным стуком каблуков по дереву. — Ты учишь меня мерам, мальчик? Ты, который из своего уютного кабинетика с мониторами никогда не вылезаешь?  Ты хоть знаешь, что такое настоящие меры, когда кто-то жестко проебался?  Он остановился в метре от Александра, чтобы посмотреть в это омерзительно сладкое лицо, что угрожало ему сейчас. Но и от этого пристального взгляда Московский непроизвольно разглядывал мельчайшие морщинки у внешних уголков его глаз — явно не от улыбки, хотя она почти всегда мелькает на его лице. Он рассмотрел даже небольшую ранку от бритвы на скуле, легкую, почти незаметную дрожь ресниц. И его запах. Не одеколон. Что-то неуловимо холодное. И под ним — тонкая, едва ощутимая нота чего-то человеческого. Страха? Нет. Не страха. Скорее… предельного напряжения и сдержанности. Они пока разделяли одни чувства на двоих. Александр не отступил. Он поднял подбородок, и его взгляд, все такой же ледяной, встретился со взглядом Михаила. В его глазах было только надменное ожидание. Он ждал именно этого. Ждал, когда Михаил Юрьевич начнет отвечать за последствия. Но эффект получился обратным. Жар в груди Михаила взорвался белым  яростным пламенем. Разум отключился. Остался только слепой животный импульс стереть. Уничтожить. Заставить замолчать этот голос, эти глаза, эту прикрытую вежливостью и формальностью насмешку над ним. Его рука взметнулась сама по себе. Удар был не столько сильным, сколько неотвратимым. Абсолютным.  Звук. Короткий,  влажный и оглушительно громкий в мертвой тишине кабинета. Ладонь со всей силой его отчаяния и ярости врезалась в щеку Александра. Голова того дернулась вбок. Он отшатнулся, врезавшись плечом в книжный шкаф, что предупреждающе пошатнулся. Романов замер, прижав ладонь к щеке, на которой мгновенно расцвело алое четкое пятно — отпечаток пальцев. Его глаза, широко раскрытые, уставились на Мишу. Но не со страхом, а с шоком. Его ударили? Серьезно? Московский и сам застыл, смотря то на собственную ладонь, то на Сашу. Рука горела. Как будто он ударил не по чужой коже, а по раскаленному металлу. В ушах стоял звон. Он видел, как расцвело это пятно на чужой и такой нежной коже. Видел, как под ним дрожит скула. Он… Он… — Боже… — слово вырвалось хрипло против его воли. Оно повисло в воздухе так жалко и беспомощно. — Александр… я… Он не закончил. Потому что Саша вдруг пошевелился. Опустил руку и шагнул вперед. Не для того чтобы дать сдачи. Нет. Он шагнул навстречу. Сократил и без того ничтожную дистанцию, переступив черту личного. Его глаза горели теперь не льдом, а каким-то лихорадочным нездоровым блеском. В них была жажда. Ненасытная опасная жажда правды, какой бы уродливой она ни была. — Вот, — прошипел он, и его губы, уже слегка припухшие, почти коснулись губ Михаила. Дыхание было горячим, прерывистым. — Ты боишься за свой отдел… или за свое пригретое местечко, это то, что я и ждал увидеть.  И прежде чем Московский успел что-либо понять, осмыслить, отпрянуть, руки Романова вцепились в отвороты его пиджака. Их лица были в паре сантиметров друг от друга. — Докажи, — хрипло выдохнул Саша, и это было не требованием, а мольбой. — Докажи, что вы чисты перед нами. Иначе… Будет очень и очень плохо, ты прекрасно это знаешь, Московский.