Разрушить стены

Проснулся Эрен от того, что всё тело ныло, будто его накануне избили. Не метафорически, а конкретно: мышцы спины, плеч и даже предплечий гудели тупой, неотвязной болью. Он лежал на диване в студии, укрытый одеялом, жаль что не тем самым стёганым пододеяльником, которое Леви когда-то принёс ему «в качестве вложения». Сквозь шторы пробивался серый свет зимнего утра. Память вернулась обрывками. Вчерашний ужас. Звонок Леви. Ночь здесь же, на этом диване. Рассказ. Весь тот позор, вываленный наружу. Стыд попытался накатить, но тело было слишком измотано, чтобы реагировать. Эрен просто лежал и смотрел на потолок, где трещинкой расходилась штукатурка. Откуда-то доносился приглушённый, ровный звук. Он прислушался. Кофемолка. Осторожно приподнявшись, он увидел Леви. Тот стоял у миниатюрной кухонной стойки, вправленной в нишу, в той же чёрной футболке и трениках, в которых, видимо, спал. Его волосы были слегка растрёпаны, но движения оставались точными и экономными: смолол кофе, поставил турку на конфорку. Спал он, видимо, тут же, на втором, более коротком диване у окна. Одеяло было аккуратно сложено в угол. Эрен не стал вставать, боясь нарушить эту картину. Он наблюдал, как Леви готовит кофе, как его плечи подрагивают от утренней прохлады в неотапливаемой студии. Было странно видеть его таким — без рабочей рубашки, без этой брони из компетентности и раздражения. Просто человек. Невысокий, крепкий, с тёмными кругами под глазами, которые были заметны даже отсюда. Леви, будто почувствовав взгляд, обернулся. Его взгляд был мутным от недосыпа, но узнающим. —Ожил, — констатировал он, не выражая ни радости, ни досады. — Кофе будет минут через пять. Эрен кивнул и, скрипя всеми суставами, поплёлся в направлении душевой кабины, притулившейся в дальнем углу за ширмой. Всё было крошечным, но безупречно чистым. Вода смыла остатки липкого ужаса прошлой ночи вместе с пылью. Он умылся, почистил зубы одноразовой щёткой из запаса Леви (новой, в упаковке, что было почему-то очень важно) и вернулся. На низком столике уже стояли две кружки с чёрным кофе и лежала записка. «Яйца в холодильнике.Хлеб в хлебнице. Сам пожаришь. В 10 начинаем. Не загадь мне столешницу.» Стиль Леви не менялся даже после вчерашней исповеди. Это, как ни странно, успокаивало. Эрен сам пожарил яичницу, съел, помыл сковородку и тарелку. К десяти был готов. Леви, уже в своей привычной чёрной рубашке и плотных рабочих штанах, вынес из подсобки два старых стула и поставил их посреди студии, на расстеленный брезент. —Задача — снять старый лак. Шкурить будем вручную. Технику не включаю — соседи жалуются на шум в выходные. — Он выдал Эрену шлифовальный брусок, обёрнутый крупной наждачкой, и респиратор. — Надень. Пыль от старого лака — гадость редкая. Работа закипела. Монотонный скрип наждачки по дереву заполнил пространство. Эрен сосредоточился на движении: вперёд-назад, равномерный нажим. Сначала руки дрожали от слабости, но постепенно, по мере того как мышцы разогревались, дрожь ушла, сменившись приятным, знакомым напряжением. Он украдкой поглядывал на Леви. Тот работал с сосредоточенным, почти злым выражением лица, будто вступал в схватку с каждым сантиметром старой краски. Мускулы на его предплечьях плавно играли под кожей. Эрен быстро отвёл глаза, чувствуя странный прилив тепла к щекам. Через час Леви выпрямился, снял респиратор и вытер пот со лба тыльной стороной руки. —Перекур. Пять минут. Он размял шею,раздался неприятный хруст. Эрен тоже остановился. Его руки горели, но это была хорошая боль. Боль от сделанного. —Неплохо для первого раза, — бросил Леви, оценивая очищенную спинку стула Эрена. — Руки не подводят, когда голова занята делом. —Да, — просто ответил Эрен, не в силах подобрать других слов. Он смотрел, как Леви потягивается, закидывая руки за голову, и как при этом вздымается нижний край его рубашки, открывая полоску плоского, бледного живота. Эрен резко проглотил слюну и уставился в пол. «Что со мной?» — пронеслось в голове. Но ответа не было. Только смутное, тёплое чувство где-то под рёбрами, когда он смотрел на этого человека. На его сосредоточенность, на его молчаливую силу, на его… безопасность. Они снова взялись за работу. На этот раз в тишине было не так напряжённо. Леви вдруг спросил, не отрываясь от стула: —К Ханджи записался? —На понедельник, да. —Правильно. Ей за это деньги платят. Пусть отрабатывает. И снова тишина, но уже более спокойная. Эрен ловил себя на мысли, что ему нравится этот звук — их совместного труда. Нравится, как пахнет в студии: кофе, дерево, пыль. Нравится это молчаливое со-присутствие. Когда закончили со стульями, было уже за полдень. Леви отложил инструменты, потянулся так, что хрустнули позвонки. —Ладно. Заслужили обед. Они сели на пол у дивана,каждый со своей миской с лапшой. Ели молча. Эрен украдкой наблюдал, как Леви аккуратно, почти педантично, наматывает лапшу на палочки. Заметив его взгляд, Леви поднял бровь. —Что? —Ничего. Просто… спасибо. За всё. Леви хмыкнул,не глядя на него. —Не за что. Мне одному эти стулья шкурить скучно. Эрен почему-то снова смутился. Но внутри что-то ёкнуло от странного удовольствия. Быть для Леви полезным. Не обузой, не пациентом, а парой рабочих рук. После обеда Леви развернул на столе каталог морилок. —Выбирай. Раз уж архитектор. Только без кислотных цветов. Клиент консервативный. Эрен почувствовал ответственность.Он долго листал, сравнивал оттенки ореха, дуба, венге. В итоге ткнул в образец тёмного ореха с красноватым подтоном. —Этот. Леви посмотрел,кивнул. —Сойдёт. В понедельник закажем. Вечер наступил незаметно. Эрен собрался, но медлил, надевая куртку. —Леви… я пойду, наверное. Леви,сидевший за ноутбуком, поднял на него взгляд. Подумал пару секунд. —Оставайся. Эрен замер. —Завтра воскресенье. С утра поедем на блошиный рынок, искать старые лекала и рейсшины для декора. Пригодишься, чтобы в качестве грубой силы. И потом морилку на стулья наносить. Одному в четыре руки не управиться. Это было уже не «оставайся, потому что тебе плохо». Это было «оставайся, потому что ты нужен». Формулировка «грубая сила» заставила уголки губ Эрена дрогнуть. —Ладно, — сказал он. —Диван твой уже знает твою тушку. Я — на своём. Спокойной ночи, Эрен. —Спокойной, Леви. Леви погасил основной свет, оставив только настольную лампу у своего дивана. Он сходил в душ, вернулся в новой футболке и лег на диван, и Эрен, отвернувшись, краем глаза увидел очертания его спины под тканью, прежде чем Леви натянул на себя одеяло. Эрен лежал в темноте и слушал негромкие звуки: скрип пружин дивана Леви, его ровное дыхание. Он думал не о Кае. Он думал о сегодняшнем дне. О том, как плечо Леви иногда касалось его плеча, когда они вместе осматривали очищенный от лака участок. О том, как пахнет его кофе. О его спокойном, уверенном голосе, который рассекал панику, как горячий нож масло. «Он… другой», — думал Эрен, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла чужим, но уже знакомым стиральным порошком. — «И мне от этого… спокойнее.» С другой стороны комнаты Леви лежал на спине и смотрел в потолок. В голове крутились обрывки вчерашнего рассказа Эрена. Грязь. Манипуляции. Боль. И сегодняшняя картина: этот долговязый пацан, сосредоточенно водящий бруском по дереву, с таким видом, будто от этого зависит вся его жизнь. И эти тёмно-зеленые, слишком взрослые глаза, которые иногда смотрели на него с чем-то, отличным от страха. «Хорошо, что оставил его», — в мыслях холодно констатировал себе Леви. — «Полезен. И дисциплинирован. И… не раздражает.» Но где-то глубже,под слоями практичной логики, копошилось что-то ещё. Что-то вроде желания видеть, как эти глаза перестанут быть такими потерянными. Как руки перестанут дрожать. И это желание было… непривычным. И немного пугающим. Он привык иметь дело с материалами, которые подчинялись законам физики. Эрен Йегер был материалом куда более сложным и непредсказуемым. Он перевернулся на бок, спиной к комнате. Хватит думать. Завтра рано вставать. Но даже когда он начал засыпать,в памяти оставалось ощущение — мимолётное, едва пойманное — как сегодня, за обедом, их пальцы случайно коснулись, когда тянулись за соевым соусом. И он не отдернул руку сразу. И Эрен — тоже. В студии воцарилась тишина, нарушаемая только их синхронным дыханием. Между двумя диванами, в темноте, висело что-то новое. Хрупкое, не названное, но уже существующее.