Снег и бергамот

Глава 11. Картография тайной жизни.

1.

Следующие полгода превратились в ужасающий своей сложностью механизм, где каждая деталь должна была работать безупречно и непрерывно. Малек и Одри жили странной двойной жизнью, пересекаясь лишь в строго отведённых точках. И хоть это было довольно выматывающе, они никогда не жаловались. Две реальности, в которых параллельно существовали профессор Синнер — мисс Вуд и Малек — Одри, удивляли их самих. В университете их отношения укладывались в строгие рамки, навязанные деканом. Одри посещала все необходимые занятия, отказавшись от курса Малека. Они виделись только на консультациях, которые проходили в его кабинете. Прежде безлюдный коридор возле него теперь оккупировала ассистентка декана — мисс Дженкинс. Она то и дело заглядывала в приоткрытую на два пальца дверь, запоминая каждое прозвучавшее слово. Она постоянно делала пометки в блокноте, чем веселила Одри и Малека. Специально для того, чтобы мисс Дженкинс было комфортнее стенографировать их встречи, они вели разговоры громко, медленно проговаривая термины, которые могли бы вызвать у юной девушки трудности с написанием. — На странице пятьдесят три, мисс Вуд, Ваш анализ механизма «ложного выбора» в условиях тоталитарного дискурса требует уточнения ссылок на Виктора Франкла, — говорил Малек, его голос звучал точно, как отточенный скальпель хирурга. Они знали, что мисс Дженкинс сейчас тщательно выписывает сказанную информацию, уткнув свой любопытный носик в блокнот. Поэтому позволили себе маленькую шалость — переглянулись, счастливо улыбаясь друг другу, и на краткий миг сплели пальцы. — Вы правы, профессор. Я рассмотрела его концепцию «трагического оптимизма», но, возможно, стоит провести параллель с более поздними работами Ялома об экзистенциальной вине, — отвечала Одри, и её глаза были прикованы к любимому. Ей не нужно было вчитываться в свои записи, а вот этот момент их единения был необходим, как воздух. Они обменивались папками, испещрёнными пометками красной ручкой. Их диалог всегда был безупречно сух и продуктивен. Ежемесячные отчёты, которые Малек подавал декану, являлись шедеврами бюрократического красноречия, за которым скрывалась титаническая работа. «Субъект демонстрирует выдающиеся способности к теоретическому синтезу… Прогресс в области методологии превышает ожидания…» Одри со смехом читала характеристики, которые Малек давал ей во всех этих никому не нужных отчётах. Самым забавным было то, что писались эти опусы лёжа в постели с этим самым субъектом, демонстрирующим выдающиеся способности. Джонс, читая эти отчёты, лишь хмыкал и качал головой, но возразить не мог, как бы ни пытался. Работа действительно была блестящей. Сплетни Фосетта начали казаться мелкими и пошлыми на фоне сотен строгих страниц академического текста. Малек и Одри стали на факультете притчей во языцех — но уже не как любовники, а как безумно требовательный гений-наставник и его не менее гениальная, но до жути затравленная ученица. Жалость к Одри, которую Малек якобы «тиранил», даже помогала им сохранять эти образы. В другой же реальности — тайной — Малек и Одри были гораздо свободнее. Она существовала по субботам. Малек выходил из кампуса последним, обязательно прощался с охранником, садился в машину и ехал домой. Одри всегда ждала его там. Она уже без угрызений совести врала Рут о том, что записалась на занятия йогой, чтобы обрести внутренний покой и не позволить телу совсем закостенеть от бесконечного сидения за учебниками. Рут беспечно верила подруге, поэтому каждые выходные Одри имела возможность побыть в их уютном убежище чуть дольше. Первые минуты вместе для влюблённых всегда были немыми — они просто стояли и держались за руки. Иногда, в особо нервные дни, Малек прижимал её к себе, чувствуя, как дрожь постоянного напряжения медленно уходит из её тела. Потом они обязательно кипятили чайник, заваривали любимый чай с бергамотом и начинали настоящую работу. За столом, заваленным книгами и распечатками, они становились соавторами. Спорили до хрипоты и часто говорили на повышенных тонах. Одри отстаивала свою идею о том, что выживание в культе — это не пассивная травма, а активный, пусть и искажённый, поиск смысла. Малек парировал, требуя более жёстких клинических доказательств, ссылаясь на случаи ПТСР. Это были не формальные дискуссии под надзором любопытной, но абсолютно ничего не понимающей мисс Дженкинс, а настоящие интеллектуальные баталии, в которых они обнажали друг перед другом самые глубокие пласты мышления. — Ты пытаешься оправдать их! — мог воскликнуть Малек, забыв о сдержанности. — Нет, я пытаюсь понять! — огрызалась Одри. — Не понять — значит оставить их в категории «безумцев», а это слишком просто! Это бегство в безопасную сторону, где нет никакой сложности! И в пылу спора их взгляды встречались, и гнев трансформировался в нечто иное. Интеллектуальное напряжение перетекало в физическое с такой естественностью, что казалось, их умы и тела говорили на одном языке. Стопка бумаг летела на пол, и они оказывались на полу, на этом же ковре, посреди всех своих наработок, продолжая спор уже на языке прикосновений, шёпота и взаимного, жадного исследования. Секс здесь становился не бегством, а продолжением диалога, самым откровенным и честным способом быть вместе. Потом они, лёжа в полной темноте, молчали, слушая биение сердец друг друга. Им было хорошо, по-настоящему хорошо. Однажды, устав от постоянных увещеваний Рут, Одри придумала хитрый план. На весенних каникулах она сообщила, что взяла отгул у профессора и решила поехать в небольшое путешествие, выбрав неприметную деревушку на побережье, где ей хотелось провести время наедине с собой. Она советовалась с Рут при выборе отеля, покупала билеты на поезд так, чтобы та видела. А в назначенный день она просто взяла сумку со своими вещами и на целую неделю переехала к Малеку. Эти каникулы пошли им на пользу. Все эти семь дней они не говорили о работе. В их гнёздышке снова зазвучала музыка, они снова начали вместе танцевать и готовить по рецептам из книги. Они даже выходили несколько раз гулять по ночному Лондону, выбирая удалённые от центра парки. Всю эту неделю Малек и Одри чувствовали себя живыми, как никогда раньше. И это помогало двигаться дальше. Ещё им помогал двигаться дальше мост, протянутый между двумя параллельными реальностями. Такой тонкий и незаметный, он существовал тогда, когда надзор ослабевал. Мимолётное прикосновение его пальцев, когда он передавал ей книгу. Её взгляд, полный невысказанной нежности и любви, когда он, усталый, потирал переносицу после долгого обсуждения. Смысловая нагрузка обычных фраз: «Вы хорошо поработали» означало «Я скучал». «Это требует доработки» — «Жду тебя в субботу». Созданный ими шифр был идеален. Но самым важным, что упускал из вида декан, являлось то, что ключом к этому шифру являлась их общая работа. Диплом Одри рос, как живой организм, вбирая в себя не только её боль и прозрения, но и его безжалостный аналитический ум, его эрудицию, его умение выстраивать железобетонную аргументацию. Это было их общее детище — тайное и явное одновременно. В каждой строчке сквозил дух самого Малека, вкладывающего всего себя, и он прекрасно сочетался с любознательной и, как губка, впитывающей знания Одри.

2.

Однажды поздним вечером, когда они наконец дописали одну очень сложную главу, Одри откинулась на спинку стула и потянулась всем телом, разминая мышцы. В эту ночь она решила остаться, наврав Рут, что поехала на двухдневный ретрит. И теперь она счастливо улыбалась, предвосхищая сон в обнимку с любимым. — Знаешь, что самое странное? — сказала она. — Я благодарна Фосетту. Из-за его зависти мы с тобой стали настоящей командой. А слепая бюрократическая подозрительность Джонса ещё больше сыграла нам на руку — она сделала эту работу такой, какой она есть. Без этого давления, без необходимости быть безупречными на виду мы бы, наверное, просто спорили на кухне и целовались. А так… мы создаём нечто настоящее. Карту того, как выживает душа человека в тяжелые времена. Нашу карту. Малек встал из-за стола и подошёл к ней сзади, обняв за хрупкие плечи. Месяцы тяжелой работы сказались на Одри, лишив её нескольких килограмм. Но счастье в глазах перевешивало всё остальное, и Малек нежно коснулся губами её шеи. — А мне кажется, мы создаём настоящее оправдание, — прошептал он, согревая кожу дыханием. — Когда-то оно нам не понадобится, но пока что это то, что дарит нам свободу быть собой. Когда-то я смогу выйти на улицу и во весь голос прокричать, что тебя люблю. Но пока я могу только показывать это. — Мне не нужны слова, — игриво промурчала Одри, подставляя шею для поцелуя. — Я и так знаю, что ты меня любишь. Кто ещё бы в здравом уме проводил столько времени со мной и моими тараканами в голове? За окном их квартиры шёл дождь, смывая все следы. Внутри пахло бумагами, чаем и их общим будущим, которое они создавали строка за строкой, поцелуем за поцелуем, в тени открытых дверей и ежемесячных отчётов. Они были картографами собственной, запретной для чужаков территории. И их карта получалась такой подробной и убедительной, что её должны были увидеть все. Им оставалось лишь дорисовать последние штрихи.