Снег и бергамот

Глава 10. Аудиенция у короля.

1.

Кабинет декана Джонса был полной противоположностью аскетичному пространству Малека, хотя было в этих двоих нечто общее — они оба имели страсть к коллекционированию. И если Малек предпочитал старинные вещи с историей, то Джонсу было абсолютно плевать, что стоит за каждой приобретённой вещью. Для него важнее было показать высокий статус, ведь не зря богатые любят посещать аукционы и всякие картинные галереи! Однако, чаще всего нагромождение его вычурных экспонатов выглядело как слабая попытка показаться интеллектуалом. По крайней мере, Малек именно так и думал. Всякий раз, когда Джонс назначал ему встречу в своём кабинете, Синнер задерживал дыхание, стараясь не вдохнуть слишком уж много пыли, осевшей вокруг декана. Стараясь произвести впечатление, тот без разбора скупал всё, что хоть как-то напоминало антиквариат: якобы персидские ковры, которые оказывались родом из Китая, бесполезные фолианты о пользе листьев лопуха, флорилегиумы, сборники цитат с автографами никому не известных людей. Вся эта ерунда соседствовала с невообразимо странными артефактами на книжных стеллажах. Например, Джонс любил собирать кристаллы, уродливые чучела зверей и рыб, модели кораблей, помещенные в бутылки (их у него собралось около пятнадцати штук). Всё своё богатство Джонс любовно выставлял в своём кабинете, желая показать, что он-де разбирается в искусстве. Но каждый, кто имел хоть малость вкуса, понимал, что декан далёк от этого. Может, конечно, всему виной его собственный портрет в золочённой раме. Стилизованный под барокко и безбожно приукрашенный, портрет Джонса высился над своим хозяином, с презрительным видом взирая на посетителей кабинета. И в этот понедельник под тяжёлым взглядом нарисованного декана оказался Малек Синнер — один из лучших преподавателей университета и самый редкий гость в этих стенах. Настоящий Джонс, пухлый, розовый и не такой напыщенный, как нарисованный, восседал за огромным дубовым столом, похожим на алтарь, и поглаживал серебряную ручку в виде пера. Когда Малек вошёл, декан не удостоил того даже поднятием головы, будто бы он изучал какую-то невероятно важную бумагу. Театральная пауза длилась ровно столько, чтобы создать дискомфорт. — А, Малек, входите, входите, — наконец воскликнул он, отложив ручку. — Присаживайтесь. Чай? Кофе? Какао? Что-нибудь покрепче? Например, бренди. — Благодарю, но нет, — сухо ответил Малек, занимая жёсткий стул для посетителей. Он сидел прямо, сохраняя безупречную выправку, но внутри всё клокотало от с трудом сдерживаемой злости. — Вы вызывали меня, сэр, для так называемой неформальной беседы. Боюсь, у меня слишком много работы, поэтому хотелось бы побеседовать поскорее. — Как жаль, — Джонс щёлкнул языком и налил себе из графина янтарную жидкость с резким запахом. — А я, если позволите, не откажу себе в удовольствии отведать коллекционный бренди пятилетней выдержки. Ну что ж. К делу. Речь о Вашей… кхм… протеже. Мисс Вуд. Малек не шелохнулся. — О моей практикантке, которую, кстати, Вы мне и подсунули. Да. Практика успешно завершена. — О, я в курсе, в курсе! Отчёт образцовый! — воскликнул Джонс, размахивая пухлой ладонью. Он поднял бокал с алкоголем, покрутил его, любуясь, и сделал глоток, громко чмокнув губами. — И именно это меня… как бы помягче сказать… настораживает. Он прищурился, и его маленькие, свиные глазки стали похожи на бусинки. — Видите ли, Малек, вы — человек известный. Блестящий, но… Как бы выразиться… изолированный. Замкнутый. Ну чистый вулкан в состоянии покоя! И вдруг — такой внезапный, такой пылкий интерес к одной-единственной студентке. Да, несомненно, одарённой. Но всё же. Руководство практикой, чего Вы никогда не делали, а теперь — научное руководство дипломом, чего Вы тоже избегали как чёрт ладана. Наводит на любопытные мысли, не правда ли? Малек почувствовал, как по спине пробежала холодная струйка пота. Деланное благодушие декана не могло обмануть его. Джонс играл с ним, как кот с мышкой. Но на его беду, Малек тоже был хищником. — Любопытство — двигатель науки, Генри, — парировал он, используя имя декана, чтобы сбить официальный тон. — А мисс Вуд — редкий случай. Её ум, её аналитические способности, её клиническая интуиция — всё это выходит за рамки обычной одарённости. Вам ли не знать, учитывая, что именно Вы уговорили меня взять её на практику. Каюсь, я не хотел этого, но быстро изменил своё мнение. Её проект по экзистенциальной травме в условиях тоталитарных культов… он потенциально революционен. Было бы академическим преступлением позволить такому таланту растратить себя на банальную интерпретацию тестов Роршаха под чьим-то менее требовательным руководством. Он говорил спокойно, уверенно, с лёгким оттенком высокомерия учёного, снизошедшего до объяснений обывателю. Джонс слушал, посасывая свой напиток, лицо его оставалось непроницаемым. — Революционен, говорите? — протянул он. — Интересно. И никаких… скажем, личных мотивов в этом Вашем внезапном желании взращивать гения? Никакой… э-э-э… эмоциональной вовлечённости? Вопрос был задан прямо, но толика сомнения всё же присутствовала. Чувствуя, что ещё рано радоваться, Малек медленно откинулся на спинку стула. Сделав вид, что размышляет, он ответил: — Эмоциональная вовлечённость? — он произнёс это так, будто декан оскорбил его одним только своим предположением. — Генри, мы с Вами психиатры, мы знаем цену эмоциям. Они — материал для работы, а не её двигатель. Моя «вовлечённость», как Вы выразились, чисто интеллектуальная. Мисс Вуд — это сложнейший, невероятно ценный кейс сама по себе. Вам доподлинно известна её история, ведь так? Продукт уникальных обстоятельств, сумевший не только выжить, но и превратить свою травму в инструмент анализа. Наблюдать за работой такого ума — это профессиональная привилегия, почти как наблюдать за редким психическим феноменом. Всё остальное — сентиментальные домыслы. И мне не хочется из-за них упускать возможность стать частью научного труда мисс Вуд. Сделав небольшую паузу, Малек добил декана: — Только не говорите мне, что вызвали меня на ковёр из-за совершенно нелепых слухов. Это оскорбительно. Он лгал. Лгал так искусно, что сам почти поверил. Он говорил об Одри как об объекте, неком явлении, и в этом была своя извращённая правда. Именно так он пытался думать о ней в первые недели их практики, чтобы не сорваться в пропасть чувств. — Почти убедительно, Малек. Почти. Но видите ли, у меня есть глаза. И уши. И Эдриан Фосетт, который, хоть и болтун, но он — довольно наблюдательный болтун. Он заметил, как вы на неё смотрите. Не как на «феномен», а как мужчина смотрит на женщину. Как там нынче говорит молодежь? А, вот оно — почувствовал химию между Вами! Малек замер. Внутри всё похолодело, но он ничем не выказал истинного положения вещей, холодно ответив: — Фосетт известен своими фантазиями на почве профессиональной невостребованности. Если бы он уделял своим пациентам столько же внимания, сколько сплетням, его статистика выздоровлений была бы выше. — Возможно, — уступил Джонс, но не до конца. — Но сплетни, мой мальчик, как сорняки. Их не нужно поливать, чтобы они росли. Они отравляют почву сами по себе. Репутация факультета… Ваша репутация… репутация девочки… всё это очень хрупкие вещи. Он сделал паузу. — Поэтому я предлагаю компромисс. Вы остаётесь её научным руководителем. Работа должна быть сделана, Вы правы. Она — блестящий ум, Вы — гордость преподавательского состава. Идеальный тандем, который обязан выполнить свою работу безупречно. Но я не могу проигнорировать пересуды, поймите. Поэтому вот как мы с Вами поступим. Никаких закрытых встреч в нерабочее время. Все консультации — здесь, в кампусе, с открытой дверью. Или в присутствии третьего лица. Например, моей ассистентки. И… — он поднял палец, — я буду получать ежемесячные отчёты о прогрессе. Для прозрачности. И для Вашей же безопасности. Малек чувствовал ярость, кипевшую в нём. Его приватность, его профессиональное пространство, его отношения с Одри — всё это выставлялось на всеобщее обозрение, ставилось под надзор. Но он понимал: это была цена. Цена, которую Джонс был готов принять, чтобы сохранить лицо факультета и, возможно, получить в итоге блестящую научную работу. Декан был не святой, но и не мстительный дурак. Он был бюрократом, стремящимся к минимальным рискам. Малек медленно кивнул. — Я принимаю Ваши условия, сэр. Ради качества работы и возможностей, которые эта работа способна предоставить факультету в целом и мне в частности. — Вот и славно! — хлопнул пухлыми ладошками Джонс, и его лицо снова стало добродушным. — Уверен, Вы с Вашей подопечной сразите комиссию наповал!

2.

Одри ждала его в квартире. Сразу после занятий она бросилась туда, желая встретить возлюбленного вкусным обедом и свежезаваренным чаем. Она запекла пастуший пирог и распаковала купленный на барахолке фарфоровый заварник с изящным цветочным орнаментом на ручке. Стараясь заглушить тревогу, она поставила пластинку Queen и под мелодичный голос Фредди Меркьюри принялась чистить чайник. Кухня стремительно наполнялась аппетитными ароматами, но Одри совершенно не хотела есть. Наконец в замке провернулся ключ, и девушка бросилась к порогу. Малек вошёл в квартиру — совершенно потерянный и уставший. Он сбросил пальто на тумбу и прошёл на кухню. — Худший вариант? — тихо спросила Одри, следуя за ним. Он сел за стол и устало сложил руки на коленях. — Не худший, — сквозь зубы ответил Малек. — Унизительный, но рабочий. Мы получаем зелёный свет, но при условии тотальной слежки. Фосетт наплёл декану с три короба, мол заметил химию между нами, что я смотрю на тебя, как на женщину. Он кратко изложил условия Джонса. Одри слушала и становилась всё бледнее. На лице Малека от злости ходили желваки. — Открытые двери и секретарша Джонса в качестве надзирателя, — протянула Одри, когда он рассказал ей всё о своём визите к декану. — Можно подумать, мы с тобой опасные преступники-рецидивисты, планирующие взорвать кампус. Или психопаты. — Именно, — кивнул Малек. — Но мы сможем работать. И мы будем работать. И сделаем эту работу такой, что они все проглотят свои подозрения вместе с завистью. Особенно придурок Фосетт. Уверен, Джонс уже сообщил ему, что принял меры, и он теперь будет ходить, как надутый индюк, и хвалиться своей наблюдательностью. Ярость переплавлялась в топливо, и Одри тоже это ощущала. Теперь у них было достаточно мотивации, чтобы довести начатое до конца. — Хорошо, — сказала она, и её голос тоже приобрёл стальные нотки. — Пусть смотрят. Пусть читают отчёты. Если Фосетту угодно, пусть сам сидит и таращит глаза на нас. Да даже если сам Джонс захочет присутствовать, плевать. Они увидят только работу. А всё остальное… всё остальное останется нашим. Им не пробраться в наши головы. Малек поднял на девушку взгляд, полный решимости. Ему она ответила тем же. С этого момента их игра в прятки с целым миром перешла на новый уровень, прежде неведомый. Враг назван, условия приняты. Теперь их любовь должна была уместиться в сноски, а страсть — в безупречную логику аргументов. Их «настоящее» отныне было зашифровано в терминах, цитатах и графиках.