человек другой категории.

быть чужим сердцем, чтобы себя слышать

чистоты хочу, освободить искренность

зефирное одиночество развеять

сходить на исповедь — кому выговориться?

макулатура — ксения анатольевна.

серый ненавидел себя за желание слушать “ночной проспект” каждый раз, когда он возвращался — туда. за то, что он вообще туда возвращался, он себя ненавидел — тоже. когда в сентябре не-его руки отпиливали замок, он об этом не думал. он просто хотел, чтобы это закончилось. где-то в сентябре ему пришло письмо, и серый подумал, что это от научного руководителя, с которым они так и не пересеклись с начала учебного года, а научная конференция была назначена на начало декабря, и серому было просто сидеть в библиотеке, листая научные журналы, но серому было невыносимо думать, что ближе к декабрю придется — разговаривать, и он точно провалится. серый, кажется, молчал все лето. по крайней мере не помнил — ни лета, ни возможностей в нем с кем-то поговорить. в нем было просто, приятно и склизско. в нем пахло гарью от костра на финском заливе. в нем серый машинально шагал по улицам города, в котором прожил всю жизнь, и чувствовал, что никогда не рождался. на него не натыкались на тротуарах рядом с ним никогда не садились люди он не отражался в витринах — а если и отражался, то это казалось нарисованным, способным исчезнуть от протянутой руки, от прошедшего рядом, от — невозможности. бытия бы-ти-я я я? я – было письма от научного руководителя — нет. самым отвратительным в москве была необходимость думать. он устал он устал устал устал, в питере было хорошо, потому что он просто шагал, и ноги сами несли его — куда-нибудь, а здесь он постоянно терялся в метро, изучал схемы, понимая, что не различает буквы и цвета веток, но ноги быстро запомнили маршрут до девятиэтажной панельки. на самом деле это всегда было просто. серый понял это еще когда повесилась мать. ноги просто не вели его за эту грань дальше, потому что ноги научились шагать, но никогда не умели — прыгать. — просто прыгнешь? опять? — он фыркнул. — я был о тебе лучшего мнения. — намекаешь, что я уже умер? — серый поднимался через ступеньку, и дверь за металлическими прутьями — черная, бестелесная — тянула его к себе. — очень на это похоже. в первый раз он стоял на краю, раскинув руки, у него кружилась голова, и он закрыл глаза, понимая, что больше не ориентируется в пространстве, — а значит нет значения куда он шагнет — вперед или назад. под лопатками был битум крыши, над ним — периодически бликующее точками самолетов московское небо, и серый надеялся, что уже умер. что у него сломан позвоночник, что он не чувствует боли только от шока, что сейчас — сейчас, сейчас, подожди — можно будет закрыть глаза. — не вышло? — он едко хмыкнул. — не вышло. — повторил сам за себя серый. и рассмеялся, чувствуя, что где-то под пальто в нем зарождается близкое к истерике чувство — от невозможности спрыгнуть. в москве медленно холодало. у серого мерзли руки. леденели губы. ты мог бы… если бы ты был здесь. не двигаться. не говорить. оставаться здесь за двоих — вечно. серому нравилось представлять кто из жителей девятиэтажки первым найдет его тело. и найдет ли вообще. — если ты собрался прыгать, то лучше вали, потому что сегодня отсюда прыгаю я. — серый дернулся и отступил на шаг обратно вглубь подъезда, и вместо холодного воздуха на щеках снова осела пыль. девчонка в черном плаще внимательно смотрела на него, сидя на краю крыши, и огонек сигареты медленно плавал в пространстве от ее коленки, обтянутой узкими джинсами, до красно-помадных губ. губы искривились. к ним поднесли бутылку водки. и — опять огонек. — это моя крыша. — тупо протянул серый, не решаясь шагнуть обратно — туда. в холод и привычное одиночество, в котором больше не будет кошмаров, потому что кошмары не снятся, если ты вместо общаги всю ночь сидишь на крыше. — вау. — она усмехнулась, откинув с лица высветленные до неестественно белого волосы, и пепел с ее сигареты упал на плащ незаметной, маленькой точкой. — с каких пор? — я ее вскрыл. — а я в этом доме живу. — она фыркнула и снова сделала глоток водки. — и очень прошу тебя съебаться. серый молча закрыл за собой дверь и пошел на другой край крыши подальше от нее. надо было купить новый замок и повесить вместо спиленного. если она прыгнет, у серого появится шанс узнать как он сам будет выглядеть, когда его ноги наконец научатся прыгать. планов у него не было. ему недавно исполнилось девятнадцать, он отмечал это в одиночестве в незнакомом городе, и даже не получил смски. у него не было — ничего. совсем. ни планов, ни целей, ни желания продолжать жить. — будешь водку? серый молча кивнул и взял из ее рук полупустую бутылку. серый не чувствовал вкуса. девчонка опустилась рядом и молча подтолкнула к нему пачку сигарет. — реально прыгать собрался? серый не моргал уже где-то минуту, город переставал существовать, курение делало его тело тяжелым и мягким, и если бы он сейчас сделал шаг, он бы точно полетел вниз быстрее, чем за пару минут до этого. — не знаю. — знаешь что самое отвратительное в москве? — щелчок зажигалки. дым. дым. дым. город в дыму — это лучше, чем город в световом загрязнении. — все бары работают до двух часов ночи. серый кивнул. взял стоящую между ними бутылку водки. в детстве ему не нравилось пить, его тошнило от алкогольного вкуса, но он все равно пил, потому что серому нужно было стать смелым. не получалось трезвым сказать — поцелуешь меня? невозможно было произнести — я тоже тебя хочу. и так страшно было позволить освободить себя от одежды, снять вместе с футболкой какой-то неизвестный науке слой кожи, чтобы заменить его чужим — так близко и так темно, комната плывет, закрываешь глаза и слышишь только его дыхание. серому казалось, что он переставал дышать. что он перестал дышать — насовсем, когда позволил ему стать слишком близким. — что ты слушаешь? она сидела, прижав колени к груди, и молча протянула наушник. оставалось только закрыть глаза. и — я взялся голой рукой за поручень, стало невыносимо ощущение одиночества — вернуть наушник назад. — не нравится? — у нее — совсем чуть-чуть — дрогнул голос, и серый физически чувствовал ком в ее горле, но она еще могла говорить, а серый — нет. — мне тоже сначала не понравилось, подумала — хуйня какая-то. а теперь у моего старшего брата рак, меня хотят отчислить, сегодня меня бросила девушка, и вот я сижу на крыше и думаю спрыгнуть. серый кивнул и уткнулся лбом в колени. если бы он сказал хоть слово, он бы расплакался. сказал бы — пиздец сказал бы – сочувствую сказал бы — а мне в начале осени пришло письмо от минобороны, из которого я узнал, что некто олег волков решил вписать меня в графу контактных лиц, с которыми надо связаться, если этот олег волков сдохнет, а еще мне — никто — не позвонил. ни на день рождения, ни чтобы — хотя бы — сказать, что он соглашается на войну. знаешь почему я вернул наушник? потому что отец этой ксении анатольевны из песни был мэром города санкт-петербург. я ненавижу все, что связано с этим городом. даже себя. ксения анатольевна не смогла бы сделать меня человеком другой категории. а он — смог. смог сделать меня не-человеком. и теперь я каждый день чувствую себя грязным и брошенным, теперь я сижу на крыше московской многоэтажки с незнакомой девчонкой, и если мы сейчас вдвоем сбросимся — это будет единственное правильное решение, которое я принимал в своей жизни. недавно я втыкал себе канцелярские кнопки в предплечье и понял, что мне не имеет смысла резаться — я бестелесное существо, я просто не почувствую боли. девчонка положила ему на плечо голову и легонько стукнула бутылкой по коленке, приглашая продолжить. или — закончить.

***

они целовались слишком — слишком — долго для темной комнаты, в которую в любой момент мог кто-то зайти. внутри горело — водка и близость, касания и неоформленные желания. недолгое путешествие по лестнице — вниз. цепляться за стены. цепляться за собственное желание выпить и чью-то руку. рука под футболкой. еще чуть-чуть. ты достаточно пьян, чтобы это позволить? ты достаточно любишь, чтобы уже не думать о позволении? чтобы любить, нужно знать, что тебя больше не станут бить. так вот ты достаточно любишь? — стой. — серого выдернуло из плотного, мягкого мрака, когда острые ногти царапнули у ключицы. где я? зачем? я не хочу. я — кто? я? ты? — я никогда не… — не трахался? серый нервно сглотнул. в глазах плыло. комната белых обоев и ярких плакатов рассыпалась перед глазами, собираясь в девчонку уже без плаща, в ее почти стершиеся красные губы, в знание, что у них кончилась водка и они пошли за второй бутылкой, в ее обтягивающий черный бадлон, в- ох. блять. в собственные руки, лежащие у нее на бедрах. совсем близко от знания — близости. — с девушкой. даже не целовался. я целовался только с одним человеком, а мне уже девятнадцать лет. с одним. я как малолетний дебил думал, что это навсегда, что мне не нужно переживать, я никого не искал, я ни на кого не смотрел, а оказалось — что надо было. один человек ведь — это так мало. и так, сука, глупо. он меня бросил. наверное. он даже ничего не сказал. он меня бросил — молча. а я никогда не видел женщину обнаженной — только на картинах эпохи возрождения. я никогда не думал возбуждает ли меня это. я не пробовал. меня возбуждало, что я чувствую — что-то. я уже не чувствую ничего. — я с парнями тоже. — она тихо рассмеялась, голова откинулась назад, белые волосы стекали по плечам, и тонкая, почти прозрачная шея бликовала в ощущениях темноты и алкогольного опьянения. — но мы только что чуть не спрыгнули с крыши, и теперь я думаю, что перед смертью надо попробовать все. все — перед смертью. кто-нибудь — от алкогольного опьянения. желание любого касания и разъедающая дыра в груди. тупая, лживая мысль, что оргазм может ее залатать. — прости. — она поджала почти-красные губы, пальцы на плечах сжались в судороге одиночества, серый все еще не чувствовал тело, но теперь от бутылки водки, а не от боли. — просто подумала, что тебе тоже плохо, а мне ничего не помогает, вообще ничего, только и остается — либо секс, либо героин. прости, мне кажется, я тебя заставляю. — немного. — протянул серый чужими губами и чуть привстал, чтобы дотянуться до бутылки водки на подоконнике. кровать была у окна. у окна, мимо которого он мог лететь. глоток водки. поджечь тонкую сигаретную бумагу. опустить ладонь на такую же тонкую, но незнакомую раньше талию. подумать. не — думать. — но… я боюсь, что будет только хуже. я понятия не имею что делать. будет неловко. я не знаю что делать с женщинами. я ни разу не предложил ему быть снизу, потому что боялся не отказа, но — себя. он был уверен в себе. он говорил — скажи, если будет больно. блять мне больно слышишь меня? ты остановился, когда я это сказал. почему ты не остановил свою руку, ставящую подпись под безликим листом текста, который отправил тебя на войну? — можем друг другу все объяснить. — она потянула руку с сигаретой за запястье к себе, чтобы сделать затяжку. губы — мимолетно, неощутимо от водки и так же остро от одиночества — коснулись пальцев. — просто чтобы хоть что-то в этой жизни почувствовать. кроме боли — закончил за нее серый, наблюдая как она выдыхает дым в потолок. — поцелуемся? она кивнула. все заволокло длинными волосами — ты чувствовал себя так же? когда мы спали, ты чувствовал это так же — как единственный выход, а не как любовь? это было просто — мягче. ее ладонь была на щеке, нежная, незнакомая, она знакомилась с ним на ощупь — совсем невесомо и осторожно, не зная как дальше. скоро ее рука будет на моем члене. я трахаюсь с кем-то другим. мне все еще больно. слышишь меня? я больше не думаю. я- ладони было тесно в узких джинсах, она ткнулась носом в висок и — ниже, еще, да, вот так, как тебе? не знаю — выдохнул серый. странно? а тебе? тоже — ее ладонь скользнула вниз по длине члена, снова вернулась наверх, и серый выдохнул в ее губы — сожми пальцы сильнее. так? да. вот так.

***

— какая стадия у твоего брата? — серый обнимал ее за плечи, и ее, прижавшуюся к нему, совсем не было видно за длинными волосами. — третья. рак мозга. — тихо прошептала она. рука с длинными ногтями шарила по кровати в поисках сигарет. серый протянул ей пачку и принял от нее зажженную сигарету. — я знаю, что шанс есть всегда, но… блять, мне казалось, что он никогда не умрет, а теперь ему плохо, и почему-то плохо еще и мне, а у меня даже ничего не болит. серый смотрел в потолок, и пепел от сигареты слетал куда-то на простыни. — мне тоже казалось, что он никогда не умрет. — кто? — она приподнялась на локте и — мягкость касания — погладила по плечу. — мой… — если бы я знал. мой человек. это был мой человек, а я для него, видимо, нет, потому что своего человека вот так не бросают. — не знаю, наверное, уже бывший. он год назад ушел в армию. он обещал, что вернется, а теперь я получил уведомление, что он подписал контракт и теперь он, наверное, в сирии. я просто… — серый зажмурился, пытаясь не скатиться в истерику, но под плотно сжатыми веками уже было — все. и ты, и ощуения от твоего ебаного исчезновения. — блять, он даже не позвонил. он был моим лучшим другом, мы с ним встречались четыре года, а теперь я узнаю, что я для него — никто. я даже не знаю любил он меня или использовал как легкую возможность потрахаться. она нависала над ним. дым от сигареты кружил вокруг. — а ты? серый зажал рот ладонью и кивнул, чувствуя, что задыхается. — я не могу поверить, что он решил умереть, только бы не возвращаться ко мне. — прошептал он, давясь слезами. девчонка притянула его к себе, и серый — скорее почувствовал, чем услышал — как она всхлипнула. — я марго, кстати. — прошептала она откуда-то из небытия. — если тебе это важно. серый кивнул и притянул ее ближе к себе — прижаться к человеку, забыть, что есть ты, стать не-собой, чтобы не существовать, чтобы вы слились, слиплись, чтобы… — сережа. чтобы больше никто не назвал меня серым. — приятно познакомиться, сережа. он прокрутил это в голове еще раз. сережа. через призму чужих губ себя воспринимать всегда было проще.