человек другой категории.

прокуренная за ночь квартира всегда навевала неприятные воспоминания. серый, не открывая глаз, перекатился на бок, и рука встретила что-то — совсем не то. все было тонким и непонятным.  незнакомым.  не- серый моргнул пару раз, разглядывая обнаженную спину с острыми выпирающими лопатками, чуть прикрытую длинными волосами.  не им.  конечно же нет.  болела голова.  серый смотрел на девчонку и надеялся, что у него тоже рак мозга.  она потянулась и перекатилась на спину, сонно моргая. мягкий переход от шеи к плечам. выразительные ключицы. одеяло.  — пиздец. — хрипло протянула она. — я думала, мне приснилось.  серый хмыкнул и наконец сел, потирая висок. да я тоже. в смысле, подумал, что первая после пробуждения мысль всегда верная, что тебя не было, а другой человек — был. что тупое сожаление, в котором перед его уходом в армию мы даже не поебались, испарилось. что у меня были силы, что я смог забить на универ, что я — знал, что я прощаюсь с ним.  может быть навсегда.  серый прогуглил все что мог на тему контрактной службы, чтобы сохранить в себе тупую надежду, что он, может, вернется через три года и все объяснит — и такое же едкое осознание, что он просто съебался при первой возможности.  — ты просто никогда ему не был нужен. — стучало в висках то ли от сидения за компом почти сутки, то ли от одиночества.  хотелось не согласиться.  и не находилось причин.  — туалет по коридору направо. — она тоже села и громко зевнула. — кофе будешь? он кивнул и наклонился, чтобы поднять с пола футболку. подсознательно он понимал, что пора начинать паниковать от мысли, что он проснулся рядом с девчонкой, которую просто встретил на крыше, что они переспали, что она ночью называла его сережей и говорила, что станет легче — но он не мог.  у него было похмелье у него была головная боль у него было чувство опустошения а сил — не было.  он смотрел на себя в зеркало в ванной и, проводя языком по верхнему ряду зубов как будто пытался почувствовать, проговорить это физически, повторил — сережа.  звучало неплохо.  лучше, чем серый.  — а где ты учишься? — она на кухне подтолкнула к нему кружку с кофе и, покопавшись в старом, потертом пакете на верхней полке, кинула на стол анальгин.  — в мгу на программиста. — протянул се- сережа, выковыривая из блистера таблетку. — а ты? — ты охуеешь. — она оперлась бедром на кухонный гарнитур со своей кружкой кофе в руках и хмыкнула. — там же и на того же.  — я тебя не видел ни разу. — как будто, блять, ты смотрел. ты своих однокурсников за год с небольшим учебы в лицо не помнишь. у тебя в целом проблемы с памятью в последнее время — потому что так плохо, что не хочется запоминать дни.  — так я только поступила. — она пожала плечами. — и полтора месяца там не появлялась, потому что у меня ебануто полетела башка, когда мать позвонила и сказала, что у дениса рак.  сережа посмотрел на нее — она не моргала, прижимая кружку к щеке, и зрачки неподвижно смотрели куда-то в пространство, где она, наверное, видела то, чего никогда не было. блять.  я выгляжу так же, да? может у депрессии и правда одно лицо — обычно пустое.  — вообще не помню чем занималась все это время. — она пару раз моргнула и грустно улыбнулась. — хочешь сходить со мной на какой-нибудь концерт? блять, извини, я знаю, я навязчивая, но у меня в москве вообще знакомых нет, а я скоро ебнусь.  сережа усмехнулся — охуенные мы друзья, получается.  гей и, видимо, лесбиянка, которые переспали от безысходности.  — давай.  у меня все равно никого не осталось.  да и у тебя скоро не останется — тоже.  — но ты сходишь со мной в универ. — протянул он, подперев голову рукой. — потому что у меня тоже в москве нет знакомых и я тоже скоро ебнусь.  она рассмеялась.  — завтра. сегодня мы все равно уже все прогуляли.  сережа посмотрел на еле заметные чуть дрожащие цифры на микроволновке на холодильнике. кажется, в полтретьего у него должны были закончиться пары.  то есть — почти закончились.  — оставайся, если хочешь. — она пожала плечами. — с утра вместе поедем, а сегодня можем снова обсудить бывших.  сережа кивнул и прикрыл глаза, откинувшись на спинку стула. у него не было сил думать есть ли завтра какие-нибудь семинары.  марго была навязчивой.  и одинокой.  как и он сам. 

***

— это просто пиздец. — марго зачесала передние пряди назад, опираясь спиной на стену корпуса вычислительной математики. — кажется, мне нужна твоя помощь.  сережа сонно-сочувственно хмыкнул и достал из кармана пальто сигареты — в целом, он и так знал, что ей будет нужна его помощь, но марго сказала, что закроет долги сама, и на энтузиазме продержалась ровно две недели.  — могу поскидывать практические у фроловой, там самая жесть. — он зевнул и натянул на голову капюшон толстовки. — или ты их сдала уже? — не сдала. — хмуро протянула она. — но я их начала делать, так что мне скорее надо, чтобы ты посмотрел я в правильном направлении думаю или нет. но практические у дим димыча мне нужны, я там нихера не поняла.  сережа молча кивнул. и что-то внутри него на автомате оскалилось — вау. не похоже на одногруппников, правда? они же даже не попытались делать практические у фроловой и посписывали друг у друга, по пути добавляя новых ошибок.  в итоге у тебя у единственного из группы был автомат.  это было приятно.  или — это было никак, потому что после первой зимней сессии не хватало сил даже на поход в туалет, и еще была мысль, что надо написать сообщение и рассказать, что я все сдал, но на это — тоже — не было сил.  наверное, где-то в то мутное, безликое время мы перестали общаться.  совсем.  помнишь, он просто скатывал у тебя геометрию и даже не пытался в ней разобраться? и алгебру. и русский. и таблицы по истории.  он тобой пользовался.  как обычно.  — ты хоть спал? — марго посмотрела на него, и сережа подумал, что не помнит. время в общаге всегда превращалось в белое пятно, потому что в общаге не нужно было изображать из себя человека.  он студент.  он хороший студент.  он, наверное, неплохой друг.  он существо, которое может несколько часов сидеть за столом и смотреть в стену, почти не моргая, совсем не думая, мечтая — до тошноты — чтобы он подошел со спины и опустил ладони на плечи.  он так делал, когда серый по несколько часов без перерыва сидел в библиотеке, куда обычно никто не заходил — а значит можно было спокойно почитать.  говорил — не заебался? говорил — пошли покурим.  говорил — я соскучился.  блять.  — а ты? — серый слабо усмехнулся, и марго тут же закатила глаза.  — хочешь ко мне? — она придвинулась ближе и положила голову на плечо.  сережа почему-то — видимо, от года, в котором он, не считая учебы, совсем не общался с людьми — быстро к этому привык.  — мне надо… — я тебя часов в шесть-семь разбужу. — тут же оборвала его марго. — сделаешь и че тебе надо, и поможешь мне, окей? мне тоже в одиночестве хуево, если что.  сережа посмотрел на нее и устало кивнул.  на сопротивление больше не было сил.  и, может, желания.  в квартире у марго ему хотя бы меньше снились кошмары — те самые, в которых он стоит на ленинградском вокзале и смотрит как поезд с одинаковыми людьми в солдатской форме медленно уезжает. 

***

сережа почти переехал. по крайней мере марго с утра пошутила, что им пора скидываться на коммуналку. и сосед по комнате, когда сережа вернулся за вещами в общагу после недели отсутствия, выдал почти утверждающе — девушка появилась, да? сережа кивнул — да. появилась.  так было проще.  не получилось бы объяснить, что у меня, может, впервые в жизни появился — друг.  — мне кажется, у меня есть паттерн, по которому я выбираю людей. — усмехнулся сережа, выкидывая окурок с крыши.  — в плане? — марго повернулась к нему, и провод наушников опасно дернулся.  на крыше было привычно.  ноги все еще не умели прыгать.  сережа сказал, что каждый раз слушал одно и то же, когда приходил сюда, и теперь они — вместе — слушали группу «ночной проспект», и это все еще было, блять, тяжелее, чем просто жить.  — они делятся со мной музыкой.  а сережа ненавидел музыку. у сережи в голове всегда было страшно и громко, мысли путались и мешались, успокаиваясь только в тишине школьного кабинета над четкими, понятными формулами контрольной по математике. иногда становилось легче от рисования — совсем ненадолго, хотелось вырвать листок, спрятать, сжечь, когда он заканчивал, но в процессе было спокойно — в голове больше не было этого безысходного крика, потому что он медленно переносился на бумагу.  с музыкой это превращалось в бесконечную какофонию, в которой его мысли мешались с текстом, и начинало казаться, что он сходит с ума.  но рядом с другими людьми было — легче.  сереже не надо было формулировать мысль поверх музыки. сереже надо было — всего лишь — узнавать мысль человека напротив.  совсем как когда они слушали сплиновское «раздвоение личности» в пустом коридоре школы, прогуливая географию, и он так смотрел — казалось, что ‘скажи, что я ее люблю’ из второй песни в альбоме проигрывается в голове поверх голоса александра васильева — его голосом.  сережа ненавидел этот альбом больше других.  потому что сереже всегда что-то казалось — и никогда этого не было на самом деле.  в конечном итоге без него жизнь не стала равна нулю — но точно ушла в ощутимый минус. и сережа бы точно поделил на ноль — себя, если бы согласился, когда марго сказала, что сплины приезжают в москву с новым альбомом.  он и так сделал над собой невероятное усилие, когда пошел с ней на курару, а потом почти разрыдался на концерте под ‘босоногого пса’, и марго держала его за руку, а потом они лишний час сидели на ступеньках клуба и разговаривали, почти проебав метро — но это было проще. группа курара нравилась марго, и никогда — ему.  он о них, наверное, даже не слышал.  если бы сережа сказал ему, что солист этой группы актер театра и кино, он бы только закатил глаза — надеюсь, ты не потащишь меня в театр?  или он бы ничего не сказал.  потому что его — по крайней мере, в москве — больше не было.  сережа просто иногда представлял о чем ему можно было бы рассказать, и он всегда отвечал своим, еще не забытым голосом.  который потихоньку начинал стираться.  надо было записать на диктофон короткие телефонные звонки в начале его срочки, которые быстро сошли на нет, заменились маленькими, безликими сообщениями, а потом все пропало — совсем.  серый, заебавшийся от первого курса, думал, что в армии так же. что он напишет, когда срочка закончится. что скажет — скоро приеду.  сережа думал, что он — самое отвратительное, что только могло произойти в его жизни, но от этого не было легче.  сережа его ненавидел — но так, блять, хотелось обняться.  просто увидеть его на перроне ленинградского вокзала, притянуть к себе и сказать — пожалуйста, не уезжай.  пожалуйста, давай поговорим.  пожалуйста — я постараюсь понять, обещаю.  пожалуйста, давай никогда не встречаться.  я думал, что самое страшное было в детстве — когда я часами шатался зимой по улицам, а потом лежал в больнице с воспалением легких, только бы не оказаться отпизженным в прокуренном детдомовском толчке.  когда лет в пятнадцать колян обещал, что подловит меня после школы и даст на клык — больно у тебя волосы, разумовский, длинные, точно пидор, и ты усмехнулся — пизда ему, зубов не досчитается.  когда мы познакомились.  самое страшное произошло, когда мы познакомились.  лучше бы я отсосал этому долбоебу после школы, я хотя бы знал, что это точно насилие, а так я думал, что это любовь — я всегда слишком много думаю, так ты говорил, да? это всегда было просто насилием.  невозможно любить, если у тебя ничего не болит.  — это его любимое? — марго заинтересованно посмотрела на него, упершись подбородком в коленки.  это даже не надо было угадывать.  все, что было в прошлом, было связано — с ним.  — не любимое, но… его скорее прикалывало, что это одна из первых синт-поп групп на советской сцене. ему вообще нравился перестроечный андерграунд. очень по-панковски, типа того.  достаточно, чтобы подтвердить правило, что ты никогда не следуешь правилам.  что тебе нравится драться.  что тебе нужен адреналин.  что ты лучше подпишешь контракт, чем останешься и поступишь в университет.  — ну вот. — она улыбнулась и зацепила его пальцы своими, чуть сжала. — теперь это ассоциируется у тебя не только с ним, но еще и со мной. легче? сереже не было легче.  это все еще был он, который включал свою музыку, когда они оставались дежурить в классе после уроков.  сережа поднял голову — темное небо еле заметно бликовало огнями.  ты уже там или еще тут? вдруг мне просто не прислали похоронку? вдруг я тебя — уже точно — никогда не увижу? я всегда говорил, что хочу, чтобы меня кремировали, а ты не мог определиться — либо шутки ради обосноваться на волковском кладбище, либо на богословском рядом с цоем.  — мне кажется, я никогда не смогу никого так полюбить.  марго сжала его руку сильнее, ее острые длинные ногти впивались в ладонь.  — так — не сможешь. но, может, и не надо, сереж?  он усмехнулся.  не надо, конечно.  но вопрос не в этом.  я просто сомневаюсь, что я вообще кого-нибудь смогу полюбить — хоть так, хоть по-другому.  возможно, мне нравится дружба.  я больше ничего не хочу знать о любви.  — я хочу создать что-нибудь, где люди, которым так же одиноко, могли бы почувствовать себя лучше. — протянул сережа — это было самое выстраданное из всего, что он ей говорил.  он уже более-менее мог говорить о прошлом — об отце, который ушел, когда ему не было года, о матери, которая повесилась на бельевой веревке на балконе, и даже — немного — о нем.  об историях из школы. о том, как они впервые поцеловались.  о том, как это больно — поставить на человека все.  о том, как больно — не видеть будущего, проебав прошлое.  — давай создадим соцсеть. — марго улыбнулась. — только надо придумать что-нибудь стильное. знаешь, пизже живых журналов.  сережа кивнул. и подумал — может, если у нас получится, там однажды зарегистрируешься и ты.  может, тебе тоже когда-нибудь станет одиноко.  или — в твоем решении бросить всех тебе наконец станет скучно.  если мы разберемся, научимся, сделаем, я обязательно добавлю возможность записывать аудио-сообщения, чтобы у каждого была возможность сохранить чужой голос.  чтобы — если тебе вдруг — вдруг — и правда станет одиноко, я бы смог снова услышать тебя.  марго протянула ему термос с глинтвейном. в москве шел снег. если бы они решили не возвращаться домой, к утру их бы уже никто не нашел.