Папа Шарль

К тому времени, как пилоты собрались вновь, FIA всё ещё не приняла решение. Оставить Макса в паддоке? Спрятать в гостеприимстве? Отстранить вовсе? Пока что всё, что оставалось, — ждать. Шарль сидел в гараже Ferrari, с Максом, свернувшимся калачиком, у него на руках, в то время как инженеры бормотали вокруг стратегии, словно это было в порядке вещей. Ландо и Оскар тихо пререкались неподалёку, Льюис откинулся на спинку с безмятежной улыбкой, а Фред строчил заметки на планшете, будто это была просто ещё одна суббота. Шарль медленно выдохнул, глядя вниз на крошечного мальчика, так доверчиво прильнувшего к нему. «Похоже, это теперь моя жизнь», — снова прошептал он, достаточно тихо, чтобы больше никто не услышал. Макс лишь агукнул, совершенно довольный.

***

К раннему вечеру FIA вынесло своё решение. «Все пилоты будут участвовать в квалификации, — ровно объявила Инес, стоя в гараже Ferrari с мерцающим руническим планшетом в руке. — Без исключений. Проклятие стабильно, пока ребёнок рядом с Леклером, но это не означает что ребёнок будет с его персоной во время управления машиной на скорости 300 километров в час"». Шарль стиснул челюсти. «Он успокаивается только со мной». «Именно поэтому, — продолжила Инес, невозмутимо, — я буду дежурить здесь. Стажёр будет держать ребёнка в этом гараже всё время. Ты — поедешь». Макс в тот момент покоился у него на руках, тёплый и тихий, крошечный кулачок зацепился за его комбинезон. Мысль о том, чтобы снова отдать его, заставила что-то туго сжаться в груди Шарля. «Ему это не понравится». «Так же, как и стюардам, если ты попытаешься проехать квалификацию одной рукой, — сухо парировала Инес. — Это окончательно». Шарлю хотелось спорить, но взгляд Фреда говорил сам за себя. Он выдохнул через нос и прижал губы к мягким волосам Макса. «Тре бьен, — пробормотал он. — Но он будет недоволен». Передача произошла прямо перед Q1. Макс закапризничал, губка задрожала, когда Шарль передавал его стажёру под пристальным взглядом Инес. Его плач преследовал Шарля даже в кокпит, тонкий и несчастный, сквозь рёв мотора. Потребовалась вся его концентрация, чтобы отсечь этот звук и ехать. Но круги выходили чистыми. Время в секторах — чётким, шины — вгрызались идеально. К финальному заезду Q3 он выжал из машины всё, проносясь через последний поворот с побелевшими от напряжения костяшками на руле. Когда упал клетчатый флаг, радио затрещало: «P3, Шарль. Позади Макларенов. Хорошая работа». Он рухнул в кресло, облегчение пронзило усталость. Не поул, но солидно. Хорошо. Когда он закатился обратно в гараж и выбрался наружу, первым, что его накрыло, был шум — снова плачущий Макс, неудержимый, на руках у стажёра. Шарль едва снял шлем, как шагнул через весь гараж и подхватил его. Плач прекратился мгновенно. Макс икнул, моргнул мокрыми ресницами, глядя на него, и залопотал. Шарль выдохнул, прижимая его к себе. «Тшш, мон пти. Я теперь здесь». Младенец агукнул, прижимая щёку к его груди. Крошечные пальчики запутались в комбинезоне. «Бон гарсон, — прошептал Шарль мягким французским, словами, предназначенными только для Макса. — Ты е сёкюрите. Авек муа, тужу». Вокруг них гараж гудел привычным пост-квалификационным хаосом — механики упаковывали, инженеры спорили о стратегии, Ландо и Оскар, всё ещё в гоночных комбинезонах, проходили мимо с самодовольными ухмылками. Но на руках у Шарля Макс был спокоен. И впервые за эти выходные спокоен был и сам Шарль.

***

Пресс-пен стал цирком. Каждый микрофон, сунутый ему под нос, нёс один и тот же вопрос: Что происходит с Ферстаппеном? Правда, что он превратился в младенца? Как это повлияет на чемпионат? Шарль сохранял нейтральную улыбку, пиар-тренировки обволакивали его, словно доспехи. «Макс... сейчас недоступен. FIA следит за ситуацией. Мы сосредоточены на своей работе, как всегда». Спокойно. Вежливо. Непреклонно. Он не дрогнул, когда один журналист насел сильнее, или когда другой спросил, видел ли он Макса лично с момента инцидента. «Мы все, как пилоты, поддерживаем друг друга, — гладко ответил он. — Это всё, что я скажу». Внутри ему хотелось кричать. Но годы практики сделали маску второй натурой. К тому времени, как он выскользнул через чёрный выход, Макс уже ждал его со стажёром Ferrari. В тот момент, когда Шарль забрал его обратно, младенец успокоился, прижавшись к его груди, словно всё это время задерживал дыхание. Шарль выдохнул, напряжение наконец начало уходить. «Бонсуар, мон пти, — прошептал он, легко касаясь носом мягких волос Макса. — Мы выжили». Отель был милосердно тих. Шарль скинул туфли, стянул командную форму и устроился на кровати, осторожно уложив Макса себе на грудь. Тепло младенца просачивалось сквозь ткань, заземляя его так, как он не ожидал. Он говорил тихо по-французски, слова лились легче в уединении комнаты. «Ты должен был их видеть, Макс. Все эти вопросы, все эти камеры. Но я не позволил им загнать меня в угол. Я держал ответы чистыми. Ты бы одобрил». Макс уставился на него серьёзными, отяжелевшими веками. Крошечная ручка потянулась вверх, неуклюже цепляясь за ткань его рубашки. Сердце Шарля совершило странный, сжимающий толчок. Он мягко провёл ладонью по спинке Макса. «Жё не компран па пуркуа сё муа. Почему ты выбрал меня. Но... я не подведу тебя». Младенец тихо рассмеялся, довольный, прежде чем погрузиться в сон. Шарль лежал в тишине, одна рука обнимала маленькую тяжесть на его груди, уставившись в потолок. Город гудел за окном, но в комнате были только они. Впервые за всю неделю он позволил себе расслабиться. «Бон нюи, Макс, — прошептал он, осторожно поцеловав младенца в волосы. — И ещё немного кошмар камер, вопросов и проклятий отступил, оставив лишь мягкий, ровный ритм дыхания Макса у его сердца.