Сырость наших дворов

      – С днюхой, Гогля! – и едва ли Николай успевает понять, что происходит, торт, прилетевший прямо в лицо заставляет пошатнуться, споткнуться и упасть на пол в кабинете, где сейчас должен был проходить урок. Гоголь хватается за лицо, заварной крем забивается в глаза и ноздри, стекает по волосам, щекам и стенам, а бисквит огромными кусками сваливается с плеч и груди прямиком на ноги и пол, пачкая всё вокруг, в особенности зашедших в класс парней. И всё звонкий и ядовитый смех одноклассников. Только виновника торжества не слышно.       Фёдор смотрит на него пристально, хватает взглядом рваные движения рук, что в попытке вытереть лицо, а в особенности глаза, только больше размазывают торт по коже. Достоевский понимает в чём дело и внутри у него всё закипает.       – Ублюдки. – шипит он, присаживаясь и беря Гоголя за плечи.       – Мне больно. – шепчет Коля, чувствуя хватку костлявых рук. Единственных рук, что могу держать его так.       – Идём. – и он поднимает его. Гул сзади становится невыносимым и ненавистным. Гоголь двигается вслепую, тяжело дышит и шипит, почти дрожит, хмуря светлые брови, пока звонок играет в коридорах.       Фёдор заводит его в туалет, оставляет у раковины, а сам рвёт бумажные полотенца, слыша жалобный голос.       – Федь... Федя... – Гоголь ничего не видит, глаза жжёт – один глаз в особенности – живой.       – Я здесь. – Фёдор держит его за плечо, салфеткой утирает крем с лица, аккуратно обходя один глаз и проходясь ей по второму, стараясь не зацикливаться на тяжёлых вздохах и выдохах. – Потерпи немного.       И Коля терпит, сжимает руки в кулаки, старается дышать ровнее, но он чувствует, как глаза слезятся.       – Федя, протез...       – Я знаю. – Достоевский выкидывает бумажные полотенца, моет руки тщательно, чуть ли не до локтя, подобно хирургам, засучив рукава рубашки, прежде чем вернуться к Коле. – Давай, душа моя, открой глаз.       – Не надо. – Яновский хочет отстраниться, мотает головой, открыв один только слезящийся глаз, смотря на Фёдора.       – Тише, всё будет хорошо. – убеждает, заставляет верить. Коля через боль открывает второй глаз, позволяет тонким пальцам раскрыть веки шире и аккуратно надавить на протез, заставляя его выскользнуть из глазницы и остаться в ладони. Живот у Достоевского от всех этих ощущений скручивает, а тошнота подкатывает к глотке противным комом. Нельзя подавать виду. Впервые это приходится делать Фёдору, впервые он видит Гоголя без протеза, что, оттерев окончательно здоровый глаз, смотрит на него со страхом и сочувствием, закрывая половину лица ладонью. Не хочет представать в таком виде.       – Не смотри.       – Всё хорошо, Коль. – Фёдор аккуратно убирает чужую руку от лица, крепко сжимает её в своей. Молчит. И это молчание затягивается: Гоголь с пустой глазницей и Достоевский, перемазанный лицом в торте. Смотрит серьёзно, но с таким трепетом, заботой и переживанием, что внутри всё сворачивается узлом. Его до сих пор подташнивает от ощущения скользкой и влажной сфера в руке, но для Фёдора куда важнее состояние того, кто пострадал из-за глупой, крайне отвратительной шутки одноклассников.       – Как ты себя чувствуешь? – внутри у Коли всё тянет и разбивается, он сжимает худую ладонь крепче в своей, опускает голову.       – Лучше, но глаза всё ещё щиплет. – потирая здоровый глаз, отвечает Коля, так и не смея больше поднять взгляда. Стыдится своего недуга, ситуации, себя.       – Скоро пройдёт, Коль. – Фёдор наклоняет голову, отпускает чужую руку только для того, чтобы аккуратно поднять за подбородок чужую голову и заглянуть в глаза... Глаз. – Сейчас всё хорошо. – и нежное касание к щеке под здоровым глазом заставляет слезу сорваться с пушистых ресниц.       Он обнимает Фёдора аккуратно, наплевав на испачканную одежду, прижимается близко-близко, что-то шепча на ухо Достоевскому, что только сейчас спокойно выдыхает, прижимая к себе Гоголя одной рукой. Сейчас дело осталось за малым.       – Пойдём к медсестре, Коль? – рука мягко поглаживает взъерошенные на затылке пряди, призывая к действиям, на что Яновский кивает, чуть отстраняясь с улыбкой на лице.       – В таком виде и пойдёшь, сладость моя? – Коля тихо посмеивается, заражая улыбкой и Достоевского, что глядит в зеркало над раковиной, смазывая крем и взбитые сливки с щёк и волос.       В медицинском кабинете Коля обрабатывают глазницу, замещают стерильным тампоном протез и накладывают повязку, пока Фёдор стоит в углу, глубоко задумавшись.       – Федь? – Достоевский отзывается, поднимает голову, смотря на улыбающееся лико Яновского, с которым закончили перевязку. – Пойдём домой?       – Пойдём, – улыбается Фёдор, двигая одними лишь губами: – душа моя.

***

      – Можно я запущу? Можно? – Гоголь сидит на диване, прижавшись боком к Фёдору, что пишет последние строки программы. За последние полтора часа Достоевский взломал с десяток аккаунтов одноклассников, выуживая такой компромат, который даже их двоих заставил хохотать и брезгливо выключать разного рода видео с пьянок и вписок. Программа же настроена на рассылку по группам, включая родительский чат. Жестоко? Естественно, но ответить за свой проступок они обязаны.       Потому, нажав на запуск программы, Гоголь и Достоевский ещё несколько часов наблюдали за шквалом сообщений, сыпавшимся из разных групп. Что же ближайшие дни будут наполнены весельем.