17 уже не будет

«Я пущу по венам ток для того, чтобы исчезнуть,

ощутив твое тепло ещё разок.

Нужен разряд сильней, чем боль.

Нужно чувствовать хоть что-то…»

GONE.Fludd – рядом с тобой

3,5 недели назад. Январь. Ёлки уже нет, но раздражающий запах хвои и мандаринов остается в носу, заставляя морщиться. Пол усыпан новыми игрушками, как блестками, которые въедаются в поверхность навсегда. Хаос, одним словом. И Минджи радостно обнимает пса, иногда поглаживая слюнявую морду маленькой ручкой. Отец сидит рядом, расслабленно развалившись на паркете и иногда спокойно улыбается лепечущей дочери. В его густых волосах нацеплены розовые заколки, подобранные с тщательностью увлеченного делом ребенка. Выглядит квартира как благодать, куда ни погляди. Хоть на заставку семейного фильма. Однако Йеджи, поджав ноги под себя, прячется на диване от семьи. Её взгляд неотрывно следит за ними, как за хищниками, готовыми наброситься. На губах, кажется, налеплена тень улыбки. Только вот в очередной раз назревает вопрос: «Поймет, что я устала?» Она проверяет Чона, который теперь лежит рядом с ретривером и проходится ладонью по золотистой шерсти, вызывая тихий скулеж от животного. Пальцы мужа ухоженные, без единой мозоли. Столько раз они касались её и всегда одинаково. Без дрожи, лишь с легким давлением. «Только бы не спрашивал ничего, не хочу говорить» Женщина надеется, что прямое участие в идиллии минует её. Не сегодня, не сейчас. Праздники и без того выкачивают все силы из родителей. Закажи хороший подарок, красиво упакуй, устрой настоящее чудо. Волшебство, как же. Но дочь, сейчас играющая с отцом, была довольна. Смеялась, вешаясь на шею и танцуя под разноцветные передачи по телевизору. Йеджи поднимала бокал и давила радость за скрываемой пропастью под убогое пение народного артиста. «Была ли я хорошим примером?» Йеджи проигрывает ночь в голове, оценивая общее настроение. Было хорошо, по всем традициям… Минджи громко чихает, привлекая внимание любопытного пса, хвост которого отбивает ритм по полу. Девочка смеется, прижимаясь к мягкой шерсти лицом. – Будь здорова, – мать, не покинув собственное сознание, произносит тихо и безразлично, даже не смотря на ребенка. Чон не замечает, как дочь сверлит женщину большими глазами. Ждет чего-то? Но Йеджи вновь отвлекается на размышления, отвернувшись к окну. – Мама! – девочка все-таки встает с пригретого места и шагает к матери, сразу же обняв холодные колени ручками. – Смотри какой папа смешной! Йеджи механически гладит Минджи по голове, глаза на секунду находят нелепо украшенного мужа. Шрам на губе противно растягивается при улыбке, ведь нельзя сидеть с таким лицом и портить столь трогательный вечер. «Я не должна быть как… она» Не быть как мать, не повторять её ошибок, не ругаться. Постоянные запреты и установки предписывают подобающую модель поведения. А как же иначе? Нужно следовать, пусть силы на исходе. Пес фыркает, подходя к ребенку, и тянет обратно в беззаботный детский мир. Хван убирает руку, расслабившись на лишнюю секунду. Можно перестать тянуть рот в разные стороны. «Надо бы прибраться» Мысли вновь проскальзывают мимо семьи, и она, наконец, поднимается. Муж молча провожает жену взглядом, сложив руки под затылок. Крючок семейный ожиданий позади, а уборка в планах уже очень давно, потому что в кладовой скопилось слишком уж много старого и ненужного. Пыльное помещение в стерильной квартире явно выделяется. Почему же? Йеджи не дает никому сюда заходить, даже домработницу прогоняет, ссылаясь на скуку и желание самой хоть что-то сделать. Но к чему же резкое усиление головной боли? Вероятно, дело в количестве пыли и затхлости помещения, которое годами стояло запертым. Запах гнилой бумаги, оседая мерзким послевкусием во рту, наполняет внутренности. Отодвинув тяжелый пылесос, она берется за работу. Нужно было ещё перед Новым Годом, да все руки не доходили. А так хоть подобие отвлечения. Хобби для послушной матери, да? «Что это…» Особенно старая коробка в дальнем углу цепляет внимание. Глупая и ненужная, наполненная старым хламом, который давно пора выбросить. Йеджи, оторвав присохший скотч, небрежно вытряхивает содержимое и… Фото. Волна осознания накатывает постепенно, сжимая зрение до одной точки. То самое фото, сделанное с ней. Боль пронзает с такой силой, что кажется будто к ладони приложили раскаленное железо, а тело полностью пробивает совсем не мелкая дрожь. Вдох, выдох. От омерзительной картины, возникшей перед глазами при виде запекшейся крови в углу, грудь сдавливают спазмы. Кухня родительского дома, в которой эхом отдаются крики и всхлипы. Место, куда не хотелось возвращаться никогда. «Только не… только не снова» В углу прижавшись к гарнитуру рыдает избитая школьница, по лицу которой течет кровь. Её пальцы сжаты вокруг последнего якоря в хаосе. Открытые эмоции и чувства. Два человека на снимке целуются сквозь нежные улыбки. «Вот бы увидеть её» Йеджи зажимает рот, не желая давиться воспоминаниями. Но от правды не убежишь, как долго не прыгать по красиво выстроенной жизни. – Звёздочка, – срывается изнутри, как с края пропасти, когда женщина позволяет слезам пролиться, размазывая дорогую тушь. «Нет, нет, нет!» Она думала, что похоронила эту девочку, навечно закопав под слоем собственной грязи и уродства. Гроб заколочен, связи разорваны. Но разве мертвые оставляют живые следы на клочке бумаги? Аккуратно сложив пополам, Хван прячет его в карман домашнего халата. «Не… неправильно…» Но выбросить в мусорку, зачеркнув прошлое окончательно, не получается. -- Две недели. Четырнадцать дней, в каждый из которых фото преследует Йеджи, как охотник, выслеживающий дичь. Не специально, конечно, но всегда оказывается рядом. По утрам в ванной, когда она чистит зубы и старается не смотреть на него. Принесла, аккуратно положила, расправив края, а теперь игнорирует, отводя глаза в сторону. «Я не могу» Тюбик зубной пасты с грохотом приземляется в подстаканник, чуть ли не разбив забрызганное стекло. Хван крепко сжимает края раковины, пальцами впиваясь в керамическое покрытие, и отчаянно надеется не упасть. Отражение не моргает, зато суставы ноют от напряжения. «Мама, грязь, боль» Она ударяет кулаком по зеркалу, в которое больше не может смотреться. Не треснуло. Жаль. «Я не… я больше не…» Стены начинают сужаться, приближаясь к ней. Дешевый фильм ужасов наяву, только вот злорадного смеха не слышно. Резко развернувшись, женщина выбегает из душной комнаты, захватив за собой фото. Кровавое пятно никуда не делось. В офисе оно выглядывает из-под стикера, наспех налепленного поверх изображения двух девушек. Руки летают над клавиатурой в рабочем темпе, но ненароком задевают липкую бумажку, одергивая край. Красный. Йеджи удаляет данный цвет среди верениц таблиц, содержащих экономические отчеты компании. Отправлено итоговое значение, выделенное зеленым. Во время поездки в метро снимок «случайно» находится в кармане пальто, откуда его тут же достают. – Хватит, – она почти произносит вслух, но оглядывается на зевающих рядом людей. «Живо спрячь» вспыхивает как сигнал SOS в голове, надо было уже давно выкинуть, избавиться к черту! Назло приходит скребущий голос матери, требующий объяснить происходящее. Её презрение и ненависть, которые рвут душу на мелкие кусочки. Что же делать? Йеджи пробивает лихорадочный жар, проходящий по телу разрядом тока. Каждая мельчайшая клетка полыхает в пламени, а нервы пищат, прошибаемые тупой болью. Пару человек осторожно спрашивают не нужна ли помощь, но женщина лишь вымученно улыбается и выходит на следующей станции, чтобы не видеть их безликое сострадание. Мир рассыпается быстрее забытого дочерью на ковре конструктора лего, который Минджи обещала собрать. Декорации разлетаются, как кубики из пачки. Бред. Но зрение не слушается, и приходится опереться спиной на холодную колонну станции. «Её нет рядом…» Йеджи истерично усмехается, когда чувствует, как внутри щелкает. Взрослая женщина. Тридцать пять лет. Трясется в людном месте, чуть не упав на рельсы и думая, что лучше бы сделать шаг. «Жалкая?» Проезжающий поезд, встревожив воздух, запускает потоком искусственного ветра прямо в лицо, растрепав волосы. Хван смотрит на старый вагон и под его тарахтение не соглашается. «Нет» -- Спальня, пропитанная ароматами именитых духов и мужского геля для душа, неожиданно пуста. Видимо, Чон, забыв предупредить и закрутившись в задачах, задерживается на работе. Дочь с няней на прогулке, благодаря чему Йеджи может побыть в одиночестве. Свет не нужен. Она садится на стул и достает фото, в первый раз признавшись себе что делает. Лампа не дает достаточно разглядеть каждую деталь, но разве можно забыть? Печать старая, потертости повсюду… зато настроение и возраст не потеряли яркости. – Восемнадцать лет прошло, – в горле пересохло, голос хриплый и кажется чужим. – Я не забыла. Женщина большим пальцем оглаживает контур родного лица, зеленые глаза которого всё еще способны заглянуть в самую душу. «Вернись» Нет, безумная идея. Поехать туда? Серьезно? После всего? Просто бросить построенное и сорваться с места? «Почему нет?» Болезненное натяжение вдруг колит губу. Шрам чешется, хочется выдрать его вместе с кожей. Хван подносит палец к губам и не верит телу. Улыбка. Что за бред? Она не улыбалась по-настоящему все эти годы, смытые в одну бесконечную полосу. Конца не должно было быть. Право любить было убито и разорвано в день, когда звезды погасли. – Рю… – снова и снова её имя оживает в сердце бесполезной надеждой. Нет, не ей. Нельзя назвать разбитую тоску надеждой. Во всем виновато фото. Или память? – Как бы не пыталась, не забыла, – честное признание. Ещё одно за всю жизнь. На следующее утро Йеджи сидит перед начальником, внимательно следя за движением ручки в жилистых пальцах. Штрих, и заявление о внеплановом отпуске подписано. Роль столь быстрого согласия сыграла безупречная репутация и возложенная карьера. Её проводят глухим «хорошего отдыха, госпожа Хван», на которое она бездумно кивает и покидает кабинет быстрее, чем секретарша у входа успеет предложить кофе. Сердце бьется чуть быстрее. Глупое ощущение, можно подумать. «Зачем?» Ответа не существует или его не ищут? Плевать. Йеджи спускается на парковку, не видя проходящий мимо. Размытые и безликие протекают мимо общей массой. В груди тупая боль, а взгляд туманный из-за периодически накрывающих воспоминаний. Серый город до тошноты омерзителен в своей унылости. Вокзал, пропахший нефтью и грузовыми поездами, вышколенные мрамором плиты, как нищая попытка роскоши. Женщина покупает билет на до боли знакомый адрес стоимостью в несколько тысяч вон. Дешевый, как и тогда. «Что я делаю?» Но вечером, сидя за кухонным столом и глядя на разложенные документы, Йеджи вырывает из записной книжки несколько листов. Руки потряхивает от пронзающих вспышек боли в висках. Кровь, разгоняемая тревожным состоянием, пульсирует в ушах, действуя как глушитель окружающего. Как хорошо, что мужа и дочери нет дома. Ведь… «Чон, я уезжаю…» Слишком коротко и сухо, чего он не заслуживает. Женщина сминает листок и отбрасывает в сторону. «Дорогой муж…» Слащаво, подобно неприкрытой лжи. Никогда они не нежились с друг другом вот так, как влюбленные. Очередной лист оказывается разорван в клочья. «Чон, мне нужно уехать. Ты справишься с дочерью. Всегда делал это лучше меня. Прощай. Йеджи.» Почерк безумно скачет, передавая вихрь эмоций, в котором было написано письмо. Какова будет реакция? Разозлиться или поймет, как делал всегда? Хван открывает подготовленный конверт и прячет откровение. Дата отъезда назначена через три дня. -- Будто пытаясь заполнить ожидание, Хван проводит чуть больше времени с ними: наблюдает за дочерью, надеясь запомнить малейшие повадки. Она с тоской обнаруживает, что несмышлёный на первый взгляд пес тихо скулит у её ног. – Не бойся, – она осторожно чешет его за ухом. – Ты всегда был его питомцем, Микки. Ретривер шершавым языком лижет её тонкое запястья, смиренно прощаясь. «Я больше не могу» Прикрыв глаза, Йеджи отпускает. Снимок всё время смотрит на неё. Уже не из кармана, а прямо с ладони. Каждый час и минуту. Если не поедет, то сойдет с ума. Осталось совсем немного сил, удерживающих от обратного шага. Всегда ведь можно сдать билет и извиниться перед начальством. Но сколько можно предавать брошенного в семнадцать подростка? Поездка в родной город далеко не значит, что что-то изменится. Всего-навсего очередной вдох умирающей рыбы прежде чем всплыть брюхом кверху. Таймер заканчивается, отсчитывая конец. 35 минут 17 секунд. Пора. Йеджи, не заботясь о лакированном покрытии, бросает ключи от ненавистной машины на дубовый стол. Все равно дорога до туда ужасная, только подвеску портить. «Вернусь?» Она кладет рядом с брелоком исписанный лист бумаги, надеясь, что Чон, который снова занимается карьерой, поймет. Всегда понимал и видел, но предпочитал молчать. Ему было удобно, как и ей. А что теперь? «Не знаю» Но отступать оказывается страшнее, чем сделать самостоятельный шаг. Женщина заходит в комнату дочери и смотрит на игрушки, которые в течение нескольких лет привозила сюда. Пальцы сами касаются огромных ушей зайца со смешной нарисованной мордой. – С папой тебе будет лучше, – Хван оправдывается перед родным ребенком. Минджи шумно сопит на кровати, совершенно не подозревая что один из родителей сегодня оставит её. Йеджи садится на край машинки, в виде которой выполнено спальное место, и с непривычной для себя нежностью берет маленькую ручку в свою. – Прости меня, – она шепчет, прижавшись губами к хрупкой ладошке. – Мама у тебя плохая. Рот кривится в усмешке, направленной внутрь. – Я раньше верила, что моя мама всегда поступала правильно и заботилась, – молчит секунду. – Но её забота причиняла мне боль. Я не хочу быть обузой хотя бы для тебя. Женщина накрывает дочь одеялом и поправляет пушистые волосы, прошептав в темноту: – Папа любит тебя, а мама не забудет. «Никогда» Йеджи встает, на мгновение замерев, а потом наклоняется и быстро целует ребенка в лоб, прижимая губу со шрамом к чистой коже. Дверь бесшумно закрывается, отграничив мир детских сновидений от… что же она делает? Хван до сих пор не осознает, но, взяв собранный наспех чемоданчик, присаживается на сидение в прихожей, чтобы подумать лишнюю минуту. Может, зря? А что, собственно, было не зря в её жизни? «Хватит» В первый раз эта мысль не отгораживает от самой себя, а разрешает действие. Женщина переступает порог, прощаясь с местом, которое должно было быть домом. Улица тусклыми пейзажами провожает её до вокзала, выстроенного из камня грязного цвета. Хотели сделать красиво, а вышло… сносно. Сонный контролер принимает билет, запуская в вагон. Внутри тихо, ехать ночью было верным выбором. Люди либо едва слышно переговариваются, либо спят, позволяя погрузиться в состояние, близкое к забытому спокойствию. Поезд трогается с незаметным толчком. Последний раз обернувшись к строгим домам, женщина прощается с ненавистной серостью. Забыть бы и не вспоминать, но память не проведешь. Промышленный центр страны постепенно сменяется сельскими пейзажами, что распутывает узел на сердце. Шипы проклятых роз рассыпаются подобно праху чужих ожиданий. «Зачем я еду?» Йеджи не знает, что её ждет в родном городе. Не знает, цела ли их скамейка. Не знает, где… где её звездочка, голос которой она запрещала себе слушать восемнадцать лет, но останавливалась ближе к радио, когда в магазине выбирала одежду. Подобных урванных прослушиваний хватило, чтобы запомнить несколько новых песен. Закрытый от чужих плейлист включается под треск рельсов, и женщина закрывает глаза. Голос проводника появляется сквозь темноту общего сна, нарушая дорожную безмятежность. Суета. Хван достает чемодан, сходя на перрон, и делает глубокий вдох, позволяя чистому запаху, забытому в одиноком городе среди стареньких домов, наполнить грудную клетку. Куда идти думать не приходится. Вопрос сам по себе ненужный, потому что тело само бредет по узнаваемым улицам, легко воспроизводя давний маршрут. Магазинчик, старая арена дядюшки Кима… «Интересно как он там» И школа. Ночью совершенно безлюдно, детская площадка пустая и выглядит заброшенной, совсем отличаясь от привычных после её прогулок с Минджи современных городков. Мысли о дочери саднят не меньше старых ран. Некоторые вещи не забываются, хоть с ними и невозможно. Сложно, больно и непонятно, но путь назад закрыт. Женщина медленно ступает дальше по территории, посыпанной снегом. Он искрится в свете одиноких фонарей, как тысячи мелких вспышек. Йеджи заходит за угол, к несчастью, обнаружив скамейку не пустой. Значит, её тихое место принадлежит не только ей и человеку из прошлого, но и ещё одному беглецу от собственных мыслей. «Занято…» С тоской думается, когда становится четко видно, что на скамейке спиной к ней чуть сгорбившись сидит женщина в темной куртке. Темные волосы небрежно раскинуты по плечам, закрывая логотип куртки. Слышно её тихое пение, заставившее Йеджи остановиться, присмотревшись к фигуре. Рядом с ней на дереве лежит свежий букет нежно-розового цвета. Пионы. Отчаянно надеяться, что судьба могла пошутить так? Но цветы настоящие, пристроены на чистой стороне лавочки, будто ждут кого-то. Или уже нет? Мелкие камни под ботинками хрустят, когда Йеджи делает неуверенный шаг, привлекая внимания сидящей. Глаза поднимаются, сверкнув изумрудным под солнечным лучом. Дыхание сперто от столь родного блеска. Конечно, здесь именно она. После стольких лет… «Звездочка» Губы не шевелятся, слипшись от возникшей из-за прохладного ветра сухости. Разбежавшись в стороны, слова прячутся, даже не выглядывая из темных укрытий. Как вовремя. Хотя… что тут скажешь? Рюджин смотрит, но не может поверить. Перед ней обычная женщина: сжатые исхудавшие скулы, пропитанный тоской взгляд, седеющие под натиском неизбежного волосы. Но на запястьях браслеты. Серебро, запомнившееся на всю чертову жизнь. Она, не нарушая обрушившейся тишины, молча кивает на пустое место. Помедлив Йеджи садится, чувствуя холод слишком остро, что приходится съёжиться, спрятав руки в карманы. Сознание, как маленькие снежинки вокруг, кружится в ритме участившегося сердцебиения. Взгляд мечется от одной к сотне других, падающих вокруг. Рядом молчат, растягивая тишину в минуту, потом в пять. Рюджин дышит совсем неслышно и не двигается, только ищет что-то на небе, всматриваясь в его темноту. Красиво, так же как и когда они позволяли себе видеться по собственному желанию, а не благодаря… совпадению? Стечению обстоятельств? Что свело их сегодня? Шорох одежды, и рука ложится поверх начавшей покрываться снежным налетом скамейки. Йеджи вздрагивает от звука и смотрит вниз. Раскрытая ладонь, приглашающая неизвестно куда, покрытые мозолями пальцы, которые могут касаться с невероятной нежностью. Сомнения противятся теплу человека сбоку. Её теплу. Осторожно сдвинувшись, Хван вытаскивает замерзшие кисти из карманов. Проходит момент, прежде чем Рюджин, не ожидавшая ничего, чувствует, как их мизинцы соприкасаются. – Джи… Семнадцати уже не будет, время не повернуть вспять. Но они больше не пытаются сбежать.