17 уже не будет

«Но я так и останусь Маленькой школьницей с чёрной гитарой, А ты уже студент. Мой розовый ранец Полон разбитых надежд – реальность.

Я не хочу взрослеть»

Алёна Швец – Вечно 17

Настоящее время. Сеул. 17:53. Сцена взрывается от эмоций, которые артистка отдает для публики. Толпа фанатов, упиваясь восторгом от выступления, громко кричит текст выпущенного совсем недавно сингла. Сколько их уже было? Больше нескольких десятков? Рюджин не помнит точное число, лишь чувствует, как мозолистые пальцы сжимают гриф с большей силой. Играть, петь, быть значимой. Она выучила простую истину давно. Теперь голоса едины внутри струящейся музыки, пока певица, отдаваясь моменту триумфа, искуснее извлекает ноты из гитары и подогревает общий настрой. Её кожа, покрытая мелкими каплями пота, блестит в свете прожекторов, усеивающих огромную арену. Липкая жидкость стекает по лбу, настойчиво лезет в глаза и мешает разглядеть первые ряды, но женщина, кажется, счастлива, ведь её искренне любят. По крайней мере здесь. И пусть та, для кого сочинялись самые первые текста, даже не знает, что до сих пор поют для неё. Голос с хрипом обрывается на верхней ноте, обозначая столь же резкий, как и начало, конец. Густая тишина опускается на концертный зал, сделав слышимыми рваное дыхание и шепот фанатов, в благоговении смотрящих на возведенный для кумиров «пьедестал». Шин пытается отдышаться и, быстро бросив взгляд на стоящих внизу менеджеров, сигнализирует о подаче воды. Глоток. – Ребята... – широкая, выверенная годами практики улыбка в камеру, транслирующую её лицо на большом экране. – Это было неплохо, что думаете? Шумиха ответно возрастает, и доносятся громкие выкрики: «Рюджин, мы тебя любим!», «Ты лучшая!», что невольно вызывает знакомый трепет в груди. Режущая пустота временно заполнена. Женщина пару раз успокаивающе подносит палец к губам и продолжает. – Старовата я для такого, – снова возмущенные возгласы, противоречащие словам. – Как насчет чего-то более спокойного? Что-то из давнего, м? Плакаты одобрительно поднимаются выше, довольные «да» раздаются из каждого угла, и Шин кивает, ловкими пальцами поправляя микрофон. Острая электрогитара уступает место акустике, и под взором слушателей инструмент оживает. Настройка, каподастр на нужный лад. Ноты появляются тихим нежным облаком, которое Рюджин давно научилась создавать с помощью музыки. Чувства, оставшиеся на струнах горькими слезами, рождаются заново в игре лирики. «Снова твои фото в моём телефоне. Я смотрю на них в ночной темноте, И пока я умираю от твоей красоты Яркий экран слепит глаза мои». Она поет под привычным вниманием тех, кому выступление по-настоящему дорого. Может, не её душа, не даже тело, просто… вот это невесомое забвение, которое можно получить только наедине с тем, кто прожил что-то, о чем сам сказать не можешь. «Мне ненавистен сон, в котором ты Это все лишь разрушенные мечты». Рюджин знает, что не всё в произнесенных строках правда, но продолжает петь. Глаза закрыты, тело медленно покачивается в такт окружающей со всех сторон музыке. Голос, чуть охрипший от нескольких часов пения, всё равно отточено справляется с поставленной задачей. Здесь, в этом огромном зале, её слышат. Может, не та, кому хочется спеть вновь. Но слышат. Через полчаса тихо. Аккорды заканчиваются легкими отголосками на струнах, и количество людей стремительно уменьшается. В ушах стучит сердце, разогретое адреналином. Шин тяжело ступает вниз по металлической лестнице, опираясь на ватные ноги. Удар пульса, и темнота скрывает исчезнувшую за кулисами певицу от тысяч глаз, как всегда, не требуя ничего взамен. Небольшая гримерка встречает запахом остывшего, заваренного еще утром кофе и кожи потрёпанного временем дивана. Рюджин аккуратно устраивает на него чехол с гитарой, а сама встает напротив небольшого столика с зеркалом. Нужно смыть макияж, но пальцы мелко дрожат на ватном диске. Нарочно не слушаются. Тональный крем нехотя сходит липкими разводами вместе с усталостью дня. Медленно избавляясь от лишних слоев косметики, женщина будто снимает маску, открывая своё истинное отражение. Висящие сверху лампочки подсвечивают осунувшееся лицо с прилипшими к вискам темными волосами и потекшей подводкой. Глубоко за зрачками прячется едва заметный блик. Зеленые глаза в отличие от кожи не утратили цвета и яркости, не стали неживыми. В них ещё есть что-то от той Рюджин. Слишком светлое для того, кто уже восемнадцать лет притворяется, что живет. Очередной долгожданный концерт. Странное сочетание, вызывающее смешанные чувства внутри. Очередной, потому что их было много. Долгожданный, потому что таких эмоций она не получит больше нигде. – Последний день тура, – Шин смотрит на дату, мигающую на экране телефона, и вздыхает. – Скоро домой. Мысль приходит без восторга или глубинной грусти. Домой, значит в родной город. Как и каждые полгода уже восемнадцать лет. Она в последний раз окидывает помещение взглядом и выключает свет. В коридоре пыль и работники арены: декорации, не больше. Выйдя через черный ход, женщина натыкается на нескольких преданных фанатов, дождавшихся её. Они пищат, снимают видео. Рюджин только улыбается и машет, поправив режущую плечо лямку. Становится лишь хуже. Вызванное заранее такси уже ждет. Черная машина встречает вымотанную артистку и, хрустнув шинами по асфальту, увозит дальше от огромного концертного здания. За тонированным окном мелькают вывески магазинов: спортивные бренды, бутик дорогой женской одежды и яркая надпись, горящая в ночи – «CU». Ничего необычного, популярная и вездесущая сеть, стандартный продуктовый магазин. Но внутри образуется знакомое тепло, пальцы сжимаются в попытке нащупать чужую руку, прикосновения которой запомнились на коже. Хочется ощутить её там, где уже восемнадцать лет пустота. Они ведь вдвоем всегда заходили в магазинчик, чтобы купить сладости после школы. Потому что Йеджи любила сникерс, но не умела просить. А Рюджин молча покупала, не требуя ничего, кроме робкой улыбки. Женщина прислоняется лбом к стеклу и тихо вздыхает. Секунда. Другая. – Вам до L'Escape Hotel? Голос водителя появляется откуда-то издалека. Шин моргает, от чего видение тает подобно дыму. – Да. Улицы продолжают проплывать за стеклом, но выхватить конкретную деталь больше не получается. Повороты остаются без счета, когда дорога петляет между домов, наконец подводя к зданию, вход которого с трудом угадывается в темноте. Только золотые буквы названия тускло поблескивают от фар подъезжающего авто, и из окон иногда вырывается приглушенный свет. Рюджин, на автомате расплатившись и не забыв о вежливости, выходит из машины. Чехол с инструментом привычно давит на спину, от чего становится спокойно. Широкие двери открываются и, поддавшись с тихим щелчком, пропускают гостью внутрь. Женщина заходит, кивком встречая администратора. Тот поднимает глаза, задерживаясь на ней лишь на секунду, прежде чем легким наклоном головы поприветствовать в ответ. Ни натянутой улыбки, ни попытки заговорить. Так, как нужно. Именно поэтому каждый раз выбор падает на этот отель. Здесь нет бегущих по пятам консьержей, пытающихся с уважением схватить чемодан, нет шума желающих увидеть каждый уголок туристов, нет напрасной спешки. Только почтительная тишина и такие же тихие жители. Рюджин направляется к лифту, внутри которого бархат и зеркало в позолоченной раме. Подъем, обозначаемый лишь вибрацией механизмов, заканчивается легким толчком. Нужная дверь через два поворота. Налево, потом направо. Ключ-карта прижата к замку, который издает тихий одобрительный писк. В номере просторно и чисто. Подушки лежат с симметрией, будто были вымерены по линейке. Дотошно красивые. Рюджин бросает небрежно снятую кофту прямо на них, разрушая нарочитую идеальность, и падает сверху самодельного беспорядка, уставившись в потолок. В центре люстра, свисающая как маленькая копия из мюзикла «Призрак Оперы». Она смотрит на неё несколько секунд, или минут, или час. Время теряет свою длительность, когда глаза слипаются под тяжестью насыщенного дня. Сознание медленно отщепляется от реальности, звуки становятся далекими… Рядом вдруг ощущается чужое тело, от которого резкой вуалью разносится запах каких-то модных духов. На плече едва уловимо прикосновение мягких полных губ, пальцы скользят вверх по животу, надеясь привлечь, но кожа только невольно покрывается мурашками. – Ты меня хоть видишь, Джин? – вопрос сочится приторной нежностью. – Я тут, а ты не обращаешь внимания. Рюджин медленно поворачивается в сторону звука, стараясь сфокусировать зрение, что выходит с трудом. Туманный взгляд встречается с… Миной? Нет, у той был голос ниже. Ханой? Да, она. – Вижу, – уверенности в ответе нет. Она пытается всмотреться, но черты расплываются подобно акварели на мокрой бумаге. Есть только чувство, что чужие руки, которых нет рядом, теплые. Слишком. Не её. – Мы могли бы поехать на море, – Хана предлагает с легким и игривым прищуром глаз. Рюджин соглашается. На берегу запоминает ощущения: хрустящий песок под ногами, жар от ослепительного солнца, крепкие руки вокруг плеч. Поцелуй. Чужие губы пахнут мятой. Не ей. Образ медленно тает, рисуется кто-то другой, с очень длинными волосами, горящими ярким рыжим огнем. Шин помнит, как держит девушку за талию, они смеются, но взгляд цепляется за место на шее, где должна быть родинка. Но здесь нет. Смуглая кожа кажется до дрожи пустой, не за что зацепится, негде оставить невесомый след. Сердце от чего-то гулко стучит в груди, отбивая ритм знакомой мелодии пробуждения. Не она. Писк уведомления резко вгрызается в тишину пространства, и Рюджин открывает глаза, перед которыми только отельный номер. Одна. Никого чужого здесь больше нет, не тогда, когда она устала искать и не находить. Женщина натягивает одеяло до груди и сворачивается в клубок. Завтра её ждет дорога, поезд, скамейка. Как всегда. Утро. Яркие лучи настойчиво пробиваются сквозь тонкую, почти прозрачную тюль. На стекле видны оставшиеся с ночи капли мелкой неприятной мороси. Женщина медленно садится в кровати и проводит рукой по лицу, убирая с лица темные пряди. Волосы грязные, противные наощупь. Рюджин морщится, поднимаясь с нагретого места. Сейчас хочется только смыть с себя оставшееся в памяти наваждение. Всего лишь сон, который когда-то был реальностью. Как было настоящим то, что она не просыпалась в одиночестве. Что её обнимал тот человек. Шин подходит к окну, за которым медленно просыпается столица. Редкий прохожий громко чихает на улице, поправляя воротник пальто. Скоро весна, но февраль совершенно не планирует быть теплее. Промозглый ветер, липкий дождь. Рюджин касается теплой ладонью стекла и на секунду задумывается. – Надо сумку собрать. Честно, она ненавидит складывать вещи. Гастроли, частые туры и даже её маленький ритуал с поездкой в родные края. Всё это напоминает об одном единственном дне, когда уезжать не хотелось. Было лето, но улицы не светились красками, а носили унылый серый оттенок. Поступление – момент, меняющий жизнь. И ведь действительно изменилась. Только вот никто не видел, как одна девушка приходила к дому, в котором осталась её любовь. Как пыталась достучаться и вернуть. Потому что отпустить и оставить с огромной болью неправильно! Но дверь заперта. Йеджи не откроет, ведь её там больше нет. Она уже строит будущее в другом месте. И не так важно, кто сидит на лестничном пролете, прижав колени к груди. Рюджин тогда не писала песни три месяца. Слова просто не шли, отказывались складываться в строчки, а гитара жалобно стонала, стоило к ней прикоснуться. Внутри невыносимо жгло, слезы постоянно капали на подушку. Больно. Как же невыносимо больно, когда нет возможности рассказать о том, что чувствуешь хотя бы самой себе. Шин рвала листки, превращая не начавшую жизнь лирику в прах. Буквы разлетались, как сейчас летит зубная щетка в рюкзак. Женщина небрежными и быстрыми движениями складывает самое необходимое в дорожную сумку. Руки двигаются автоматически: футболка, несколько пар белья, носки. Какими бы воспоминания не были, действия уже выучены за столько лет повторения. Одежка внутри скомкана, но на это плевать. Молния замка смыкается, и Рюджин сжимает ткань на мгновение. Просто чтобы выдохнуть. – Пора. Такси вызывать не стала, прошла на ближайшую остановку и села в душный автобус. Внутри тесно и скученно, зато едет прямиком к огромному вокзалу. Люди тут бродят туда-сюда с чемоданами в руках, колесики стучат по полу, разговоры сливаются в неразличимую череду слогов. На рельсах блестящие скоростные составы либо ждут, либо уже увозят пассажиров по пунктам назначения. Однако Рюджин встречает не новый быстрый поезд, а старая электричка, идущая прямиком в самую глушь страны. Такой выбор для тех, кто ценит спокойствие. «Почтенный раритет», как сказал бы вечно улыбчивый звукорежиссер в студии Шин. Места здесь не так много: синие узкие сидения, в которых иногда не работает механизм складывания, так называемые багажные полки над головами, куда женщина закидывает сумку. Кондиционер дует через раз, иногда тарахтя в такт гудению поезда. Дорога предстоит не слишком долгая, всего около пяти часов в пути. Не самолет, конечно. Здесь даже столики не раскладываются. Но хотя бы можно послушать болтовню бабушек, сидящих по соседству. У них в руках шуршат пластиковые пакеты, из которых тут же выныривает обед, стоит составу тронуться с места. Запах вареных яиц оседает на одежде, а во рту скапливается слюна. Тетушка ходит между рядами и предлагает напитки, вежливо встречая каждого пассажира. Рюджин не думает и берет себе стаканчик, вдыхая дешевый аромат. Малина. В голове вспыхивает яркий образ: барабанщик нового коллектива смеется и толкает её плечом, при этом чуть не уронив кружку с ягодным чаем на пол. – Ты гений, Рюджин! – парень с явным энтузиазмом склоняется над девушкой, которая сжимает в руках ручку с такой силой, что вот-вот треснет. Басист в это время мягко оттаскивает друга от её стола, чтобы не мешал. Он шипит тихое: «замолчи, она работает», и не позволяет больше напрасно болтать. Шин не слышит их. Её мир разделился на до и после. И, наконец, настало долгожданное после. Буквы складываются в слова, ноты в такты, отрывки в мелодию. Прикусив нижнюю губу, она продолжает творить. Пишет о боли, которую нельзя выплеснуть одними песнями. Как странно, да? Сочиняешь, чтобы забыть, но в итоге тебя узнают, как автора трека «ты», разлетевшегося по всем соцсетям. Никакое «давай останемся друзьями» не сделает так больно, как собственная песня, написанная в порыве эмоций, связанных с чем-то слишком сокровенным. Но она выбрала делиться. Так невыносимая боль стала двигателем успеха. Тысячи подписок и лайков, сотни комментариев по типу: «кто убил моего психолога?», «одна песня против годов терапии» и подобного. Сначала она не знала, что отвечать. Потом научилась шутить, при этом не переставая покорять сердца текстами. И продолжает до сих пор. Даже когда электричка медленно движется по рельсам, а мимо проплывают пейзажи, где-то в мире её слушают. Может быть, слышат. Рюджин зевает, чувствуя накопившуюся усталость. Сколько раз она ездила этим маршрутом? Всё стало слишком привычным, дотошным в его обыденности. Но разве можно винить маршрут в настроении путешественника? Женщина тихо хмыкает, прикрывая лицо ладонью. Бабуля рядом косится и сочувствующе поднимает брови. Осталось совсем чуть-чуть… Полдень. Поезд останавливается, пассажиры образуют столпотворение у дверей, но Шин не торопится. А куда бежать? Время будто остановилось. В этом городе оно липкое, как мед, стекающий по сотам. Рюджин неспеша сходит с перрона и поднимает взгляд к небу, на котором облака хмурые. В воздухе висит запах прошедшего дождя. Или снега. Кто поймет эту погода. Видно, что солнце ещё слишком ленится, чтобы показать себя. Женщина натягивает воротник куртки до носа и покидает территорию старого вокзала. Город совсем не изменился. Люди размеренные, абсолютно неторопливые. Редкие автомобили не гудят агрессивно от каждого неловкого движения новичка на дороге. Да и новичков тут, признаться, немного. Асфальт, покрытый трещинами, медленными тропами ведет дальше и дальше. Можно не думать о концертах и публике, вечно ожидающей улыбки. Не думать ни о чем, кроме прошлого, прочно связанного с каждым уголком пропахших морозным лесом улиц. Как же она скучает по лесу в Сеуле. Да, сейчас и тут деревья голые, но живые. Они не парковые игрушки, а настоящие, с историей. Рюджин делает глубокий вдох, от чего внутри что-то встает на своё место. Болезненно и далеко не полностью, но сдвигается. Она злится, грустит, плачет. И всё только здесь: у речки, у моста, у школы. Да, запомнившееся облупившейся краской здание похорошело с тех времен, как они учились там. Новые пластиковые окна пропускают больше света, красивая синяя вывеска с названием гордо презентует себя. Возвращаться не просто хочется, это нужно, потому что по-другому дышать не выходит. Получаются натянутая улыбка, но пустые глаза. А сейчас в руках снова пионы из ближайшей цветочной лавки. Они свежие и яркие, так выбиваются из общего колорита уходящей зимы. Шин прижимает их к телу, надеясь согреться их воображаемым теплом. – Мои любимые цветы? – родной голос звучит в самой глубине души, режет по сердцу. – Твои. Ученики пробегают прямо под носом, чуть не сбив женщину с ног, но она лишь следит за ними зелеными глазами. Когда-то она была рядом. Тоже вот так ходили вместе и смеялись с особенно наглых младших. – Он серьезно потребовал с тебя шоколадку? – девушка спрашивает, прижавшись к боку Шин. – Ага. Видимо решил, что я его спонсор или кто. Йеджи ярко улыбается. Прямо как до всего, что случилось. В горле образуется комок, Рюджин тщетно пытается сглотнуть и сжимает хрупкие стебли. Пальцы смыкаются на цветах, голова неприятно гудит. Её здесь нет. Женщина проходит дальше по знакомым улицам. Тротуар петлями проводит все дальше и дальше. Ближе к месту, которое сложно забыть. Нет, даже невозможно. Казалось бы, непримечательная скамейка, не успевшая покрыться травой и пылью лишь благодаря редким прохожим. Столько раз вечера заканчивались возле неё, несчетные моменты искренности остались около обыкновенного куска дерева. Рюджин стряхивает липкий снег и садится. Штаны будут мокрыми, ну и пусть. Она смотрит на пустое место рядом и очищает и его тоже. Просто так. Потому что… потому что после стольких лет ждет. Глупо, наивно, да? Пустота не принимает других, только пользуется их вниманием. Губы шевелятся и ветер ловит нежное обращение. – Моя милая девочка с браслетами на руках…