Сгорая

Они сидели в торговом центре, за столиком у фуд-корта, и ели бургеры. — Давно я так вредно не ел, — заметил Даниил, откусывая хрустящую котлету. Жирный соус капал на бумажную салфетку, оставляя масляные пятна. — Я тоже, — коротко бросил Влас, даже не поднимая глаз. Он не отличался открытостью — молчание было его привычным состоянием. Даниил же, напротив, не выносил тишины. Ему нужно было заполнять пустоту словами, вопросами, хоть каким-то диалогом. — Ты же в девятом? — попытался он зацепить хоть какую-то тему. Влас лишь кивнул, продолжая жевать. — Какие у тебя увлечения? — С братом гуляю. — Тебе вообще что-то интересно? Ну, кроме прогулок с братом. — Времени нет. — У тебя есть животные? — Нет. Даниил резко отодвинул поднос, раздражённо сжав губы. — Ну всё, мне надоело. Почему ты такой пассивный? Меня это бесит! — его голос стал громче, привлекая взгляды случайных прохожих. — Разговаривай нормально! Спрашивай у меня что-нибудь тоже, или я такой неинтересный? Влас наконец поднял на него глаза — спокойные, почти равнодушные. — …Почему ты позвал меня с собой? Вопрос застал Даниила врасплох. Он на секунду замялся, потом усмехнулся. — Потому что… другие со мной не дружат. Они просто используют мои деньги. А ты… — он замолчал, изучая лицо собеседника. — Ты вообще знаешь, кто я? — Не-а, — Влас пожал плечами, будто это было совершенно неважно. — Я Ланской. Мой отец — миллионер. — Ясно. — И всё? Это всё, что ты скажешь? — Даниил почти фыркнул от непонимания. Влас отпил колу, затем медленно поставил стакан на стол. — …А почему ты вчера с ним ссорился? Даниил напрягся. Его пальцы сжались вокруг бумажного стакана, слегка помяв его. — Вчера была годовщина смерти мамы. Он обещал приехать, но не смог. Как всегда, — голос его дрогнул. — Он уже пятый год её пропускает. Влас молча кивнул. — Сочувствую. Тишина повисла снова, но теперь она была другой — тяжёлой, но не неловкой. — А вы с братом что вчера делали так поздно на улице? — наконец спросил Даниил. — Гуляли. — Ночью? — Да, — Влас посмотрел куда-то в сторону, его взгляд стал чуть отстранённым. — Лучше так, чем дома. Они помолчали ещё несколько минут. — Ты доел? За Матвеем пора, — раздался голос Власа. Даниил допил колу. — Да, идём. Они вышли из торгового центра и двинулись вдоль улиц. Весеннее солнце палило с безоблачного неба, отражаясь в стеклянных фасадах бизнес-центров и витринах дорогих бутиков. Воздух дрожал от жары, смешиваясь с гулом машин, гудками такси и обрывками разговоров прохожих. Тротуар был выложен плиткой, то и дело попадались трещины и размытые жвачкой пятна. Ланской шагал быстро, почти небрежно, оглядываясь по сторонам. На нём были дорогие кроссовки, которые он явно не первый день топтал об асфальт, и чёрная худи с капюшоном, натянутым на голову, будто он хотел отгородиться от всего этого шума. В руках — пакет из бургерной, из которого он доедал картошку фри, не обращая внимания на крошки, падающие на тротуар. Влас шёл чуть сзади, спокойно, руки в карманах потрёпанных джинс. Его взгляд скользил по людям, вывескам, машинам — без интереса, но и без отторжения. Он будто привык к этой вечной суете, и она его больше не трогала. — Ты часто сюда ходишь? — Ланской обернулся к нему, смяв пакет в кулаке. Влас пожал плечами: — Иногда. Нужно же брату город показывать. Даниил фыркнул. Они прошли мимо уличного музыканта, пытавшегося играть на расстроенной гитаре, обошли кофейню, где офисные работники томливо ожидали свой латте. Впереди стоял памятник, за ним сквер с фонтаном, где гуляли люди всех возрастов. Стоило им пройти километр, как они оказались в районе, где жил Влас. Тенистые улицы, застроенные облупившимися двух- и трёхэтажками в стиле послевоенной застройки. Фасады когда-то были жёлтыми, голубыми, розовыми — теперь краска слезла, обнажив потрескавшуюся штукатурку и кирпичную кладку. Подъезды с выщербленными деревянными ступенями, облупившимися перилами и вечно хлопающими дверьми, которые давно не запирались. Во дворах — чахлые деревца, пробивающиеся сквозь асфальт, разбитые детские площадки с ржавыми качелями и песочницами, где теперь было больше окурков и битого стекла, чем песка. Заборы покосились, кое-где вместо штакетника — приваленные доски или натянутый верёвкой тряпки. На скамейке у подъезда, поджав ноги в стоптанных тапках, сидела старуха в платке, молча наблюдавшая за двором. Рядом с ней дремал алкаш в грязной куртке, пока не возьмётся за очередную бутылку. Из окна первого этажа доносился ссорящийся голос молодой пары. Во дворе копошились дети. Они носились в шлёпанцах, не обращая внимания на битое стекло, играли в войнушку или просто сидели на корточках, разглядывая муравьёв. А ещё здесь были те, кто просто застрял. Молодожёны, не сумевшие взять ипотеку и ютившиеся в комнатке у тётки. Студент-заочник, перебивавшийся случайными подработками. Бывший учитель, спившийся после увольнения. Этот район никому не был нужен. Муниципальные службы заглядывали сюда раз в год — кое-как залатать дорогу перед выборами или повесить новую лампочку в подъезде. Остальное время здесь царили свои законы: кто-то выживал, кто-то медленно сдавался, а кто-то просто ждал, когда жизнь вдруг изменится. Но она не менялась. Только дома тихо разрушались, жильцы постепенно спивались, а дети рано взрослели. Ланскому, считавшему, что такие места — пережиток прошлого, стало и страшно, и стыдно. Страшно — от немой, всепроникающей безнадёги, витавшей в воздухе. Стыдно — от осознания, что он жил в своём мире, не подозревая, что всего в нескольких километрах от его дома люди могут жить так.