За что мне это?

В зале было душно. Двенадцать карт сидели за столом, и пустое место резало взгляд. Место Вару. Зонтик сидел почти у выхода, чуть в стороне. Он держал руки на коленях слишком ровно, слишком правильно. Если бы кто-то смотрел внимательнее, заметил бы, как побелели его пальцы. — Он опять не пришёл, — сказал Пик, не глядя на пустой стул. Дункель, как и всегда, занимал место во главе. — Вару занят, — ответил он спокойно. — Я уже говорил. — Занят чем? — спросил Габриэль. — Мы его неделями не видим. Габриэль опустил взгляд. Не видите, — подумал он. И не увидите, если я буду молчать. — Если бы было что-то серьёзное, — продолжил Дункель, — вы бы узнали. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он знал, насколько всё серьёзно. Знал, где именно сейчас находится Вару. И знал, что слово «занят» — самое мягкое из возможных. — Я… — поднял голову Куромаку, и несколько взглядов тут же повернулись к нему. — Я не видел его. Это была правда. Сегодня — не видел. — И я, — добавил Феликс. Дункель кивнул, закрепляя ложь. Она легла на язык легко. Слишком легко для того, кто повторял её уже не в первый раз. — Значит, никто не знает, где он, — подвёл итог Данте. — Не знает, — сказал Дункель. — Даже я. В комнате стало тише. — И вы считаете, что нам не стоит беспокоиться? — осторожно спросил Ромео. — Считаю, — ответил Дункель. — Любое вмешательство только усугубит ситуацию. Он сжал руки сильнее. Перед глазами на мгновение вспыхнуло другое помещение. Не этот зал. Не этот стол. Цепи. Тишина. Чужая воля, навалившаяся сверху. Пиковый валет. Не гость. Не союзник. Собственность. — Если Вару сам захочет, — продолжал Дункель, — он вернётся. Он знал: он не может захотеть. — Тогда… — Ромео замялся. — Наверное, на этом всё. Собрание закрыли. Карты поднимались, переговаривались вполголоса. Кто-то бросил последний взгляд на пустой стул. Никто не подошёл к Дункелю. И это было правильно. Чем меньше внимания — тем крепче молчание. Когда зал опустел, Дункель остался сидеть ещё несколько секунд. Потом медленно встал. Я не знаю, где Вару, — повторил он про себя. Слова стали щитом. И приговором. Он вышел последним, унося с собой тайну, которая весила больше, чем вся колода.