За что мне это?

Дункель вернулся позже обычного. Собрание не выходило из головы. Вопросы. Взгляды. Паузы между словами. Он терпеть не мог, когда что-то начинало выходить из-под контроля — даже если это были всего лишь мысли. Особенно мысли. Коридоры были тихими. Слишком. Это раздражало. Он шёл быстро, почти не глядя по сторонам. Знал, куда идёт. Знал, зачем. Вару всегда был… слабым местом. Самым простым способом вернуть ощущение порядка. Дверь открылась без стука. Вару был там, где ему и полагалось быть. Но не так. Дункель остановился. Что-то было не так. Поза. Взгляд. Слишком напряжённый. Слишком живой. Как будто он о чём-то думал, о чём ему думать не разрешали. — Что ты делаешь? — спросил Дункель тихо. Вару вздрогнул. Этого было достаточно. Подозрительно. — Я… ничего, — ответил он слишком быстро. Дункель почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна. Не ярость — нет. Холодная, ровная злость. Та, что не кричит и не торопится. — Я тебя не для «ничего» оставлял, — сказал он. Шаг. Ещё один. Вару попятился, и в этом движении было слишком много лишнего. Слишком много попытки сохранить себя. Это разозлило сильнее всего. Дункель двинулся без лишней торопливости. Каждый его шаг был тихим, ровным, неумолимым, как движение ленты конвейера. Он не кричал. Не повышал голос. Тишина в комнате становилась густой, вязкой, и каждый звук — прерывистое дыхание Вару, скрип половицы — разрезал ее, как нож. Он схватил Вару за волосы, коротко и точно, без размаха. Не для того, чтобы причинить боль саму по себе. Для контроля. Чтобы вправить на место. Голова Вару отклонилась назад, обнажив напряженную линию горла. Первый удар был методичным: тыльная сторона ладони по лицу. Не со всей силы. С расчетом. Чтобы звонко, чтобы стыдно, чтобы понял. Голова Вару дернулась вбок. Он издал короткий, задыхающийся звук, но не крикнул. Уже знал, что крики только усугубляют. — Я спрашиваю в последний раз, — голос Дункеля был ровным, почти бытовым. — Что ты делал? Вару попытался что-то сказать, но слова спутались в клубок оправданий и страха. Это было хуже молчания. Непорядок. Мысли, вылезшие наружу, требовали зачистки. Дункель толкнул его. Вару потерял равновесие и упал на колени, ударившись плечом о край кровати. Дункель навис над ним. Теперь он бил кулаком. Коротко, тупо, в верхнюю часть спины, в то место между лопатками, где прячется дыхание. Потом — в бок, чуть ниже ребер. Удары дозированные, без истерики, с холодной эффективностью мастера, исправляющего бракованную деталь. Каждый удар был пунктуацией, точкой, сбивающей с толку неправильную мысль, возвращающей тело в должное, подконтрольное состояние. Вару сжался в комок, пытаясь защитить живот, подавив кашель. Он не смотрел на Дункеля. Смотрел в пол, в пыль у ног. И в этом была своя покорность, но та, что пришла слишком поздно — когда барьер уже был нарушен. Это тоже было ошибкой. Значит, урок не усвоен. Дункель выпрямился, переводя дыхание. В комнате стоял лишь прерывистый, хриплый звук, который пытался стать плачем, но не смел. Беспорядок. Недоделанность. Он потянул Вару за рукав, заставив встать на ноги, и, прижав его лицом к стене, одной рукой держал за шею, а другой продолжал бить — уже не так сильно, но унизительно, по тем местам, что будут ныть и напоминать: по задней поверхности бедер, по лопаткам. — Порядок, — произнес Дункель тихо, почти на ухо, и это было не слово, а приговор. — Я привожу в порядок. Он отпустил его. Вару сполз по стене на пол, беззвучно, стараясь дышать мелкими, осторожными глотками. Дункель отряхнул рукав, поправил манжет. Гнев ушел, оставив после себя пустую, чистую холодность. Дело сделано. Беспокойство собрания в голове притихло, отодвинутое на второй план этим простым, наглядным актом восстановления контроля. Он посмотрел на согнувшуюся фигуру у стены. Так — правильно. Так — как должно быть.

***

Когда всё закончилось, в комнате снова стало тихо. Тишина была ровной. Правильной. Дункель выдохнул. Он опустился рядом. Посмотрел на Вару сверху вниз — внимательно, почти изучающе. Следы остались. Он знал это. Всегда оставались. И теперь наступала другая часть. Он коснулся осторожно. Почти ласково. Пальцы скользнули по коже, задерживаясь там, где боль была ещё свежей. Дункель наклонился ниже, касаясь губами каждого синяка, каждой садины — медленно, аккуратно, словно извиняясь за то, что сам же и сделал. — Я же говорил тебе быть осторожнее, — прошептал он. — Ты сам меня вынуждаешь. Он целовал долго. Методично. Как будто стирал последствия. Как будто имел на это право. — Я не хотел, — добавил он тише. — Если бы ты не… Он не закончил фразу. Вару не отвечал. Дункель удовлетворённо выпрямился. Мысли наконец улеглись. Мир снова стал понятным и простым. Причина — действие — результат. Он был спокоен. А значит, всё было сделано правильно.