Nekkar, podróżny
17 декабря 2025 г., 18:09
1216 rok
Та, о ком вестись будет повествование, имени своего мирского не помнила, ибо же хотела, чтоб все любопытствующие так думали. Так или иначе, упоминаться она будет по давнему прозвищу, как и её побратим, чьё имя мирское также было предано забвению. Неизвестны и имена родичей: матушки, отца да бабки, потому зваться они будут соответственно кровным узам.
***
Рассказ сей имеет место в деревне Заваде, что в темерском княжестве Элландере. В лета правления короля Гриффина уродилась там ведьмачка, что ныне зовёт себя Альхеной из Элландера. Рождена та была кметкой от нечестивого рыцаря из ордена Белой Розы, что в княжестве изобиловали, аки вши на дворовой собаке. Роман юных кметки и рыцаря был скоротечен и завершился бурной ночью Беллетэйна, в которую, собственно, и начался. Боле они не виделись, хотя рыцарь и обещался вернуться. Девушка ему верила и первые недели с восторгом и теплотой наблюдала за изменениями в собственном теле. Радость её омрачала лишь мать, прагматичная староверка, которая при каждой оказии побуждала дочь к поездке в храм Мелитэле для, как она это называла, «избавления». Только месяцы шли, в Элландер никто не поехал, да и смысла в этом становилось всё меньше и меньше, как и надежд на возвращение возлюбленного в карминовом плаще. После мучительных родов молодая мать окончательно разуверилась в словах суженого. Близ весеннего Эквиноция она повесилась, оставив дочь на произвол судьбы. И судьба распорядилась ― живи. Бабка, невзирая на бедствующее положение, решила воспитать девочку, но не из тёплых чувств, нет, она видела в этом Божий промысел. «Дурная кровь ― дочь обезумевшей девицы и бесчестного рыцаря ― вырастет жрицей Мелитэле, дабы избавлять женщин от ещё не родившихся выродков» — так она думала. Намерений своих старуха не скрывала и готовила внучку к послушанию (порой и розгами) лет этак с двух: они постоянно вместе молились, бабка учила девочку травничеству, счёту и чтению, поддержанию порядка. В этом она была строга, но не строже прочих набожных старух, и если хвалила, то скорее не внучку, а себя саму за проделанное воспитание. И всё же, когда женщина узловатыми пальцами завязывала на голове девочки платок или наблюдала, как та штопает себе сорочку, в её взгляде проступала нежность и ноющая тоска от того, как внучка похожа на свою мать, на её дочь, которую ей так и не удалось спасти. Был у ведьмачки и товарищ ― сын деревенского старосты, ровесник ейный. А свели их потому, что матушки их были весьма и весьма дружны и на сносях ходили аккурат вместе. Они жили на два дома и росли как брат с сестрой, попеременно избавляя опекунов от хлопот присмотра. Девочка не могла не замечать той разницы, с какой другие дети относились к ней, рыцарской ублюдке, и её другу, плоду честного союза двух порядочных людей. Соколик, как она ласково его кличила, подобающе защищал товарку от нападок, при том искренне не понимая мотивации обидчиков. В его голове пока не укладывалась идея о неравенстве и несправедливости ― частый порок тех, кто ровнее прочих. Он также не догадывался о причинах, по которым его подруга, его милая «Тишка», не принимает гостинцев, что его отец привёз из города и которыми он, как и подобает другу ― брату ― делился. Их мир был мал, и оттого уютен. Родная деревня на десяток домов, стоящая близ в общем–то безымянного притока Исмены, который местные называли Кибич, колосящиеся поля, уходящие за горизонт, и высокие деревья ― берёзы да ели ― этот горизонт заслоняющие. Новости сюда доходили редко, да и не быстро; в основном со старостой, ездившим в Элландер торговать. Так, первые семь лет они провели как подобается кметским отрокам: в пыли и грязи, труде, незамысловатом веселье, под гул скотины и ругань взрослых. Только подходил срок покинуть Заваду обоим для пострига: девочке ― в послушницы Мелитэле, сыну старосты ― в ведьмаки. Деревенский староста возвращался в Заваду из Элландера с тяжело гружёной телегой аккурат перед рождением сына. Мул шёл медленно, темнело, и было вокруг болото. Оказался бы он добычей булькающих в кустах утопцев, коли не проезжал там ведьмак и не спас бы его. Кмет спрятался под телегу, и не боле чем падающие навзничь мертвяки были доступны его взору. Староста благодарил ведьмака, кланялся, умолял взять что угодно из полной товаров телеги, но тот отрезал все причитания кмета. Голосом медным и резким он попросил о праве неожиданности и вернулся на своего коня. До Завады ехали молча. Ведьмак и староста прибыли на закате следующего дня. У порога хозяина дома встречала не жена, но повитуха, что помогла ей разродиться. Ведьмак даже не спешился, лишь пообещал вернуться через семь лет. Кмет не видел, как тот уезжал. Он был уже в доме, прижимал сына к груди и плакал.***
Был тот горестный день почти летом ― едва потухли костры Беллетэйна. В просторном и чистом доме старосты холодной похлёбкой на крапиве подчивались сам староста с женой и сын ихний с приятельницей. Послышался стук. Кошка, мирно спавшая на сундуке, встрепенулась, зашипела остервенело, и мгновением скрылась в подполе. Прежде чем кто–либо успел встать аль хотя бы крикнуть: «Войдите!», дверь скрипнула петлями и отворилась сама собой. На пороге стоял высокий и смуглый мужчина. Был гладко выбрит. Ему не нужно было добиваться внимания обедающих; их глаза, распахнутые в изумлении, уже были обращены на него. Незнакомец коротко кашлянул и начал: — Хозяин, помнишь меня? — Его широкие губы разошлись в довольной, пусть и нелицеприятной улыбке. Правый уголок рта был поднят выше левого, а шрам, рассекавший верхнюю губу, придавал жесту рваную форму, делал похожим на оскал. Девочка начала рассматривать гостя. В меньшей степени из праздного любопытства, и в большей ― из инстинктивного, животного страха; от неспособности оторвать взгляд от глубокого шрама, прорезавшего вдоль левую половину длинного лица, и жутких глаз, со стороны рубца слепого и по–мертвецки серого, и другого со змеиным зрачком и алеющей радужкой. Ей невольно вспомнились строки колыбельной, которую некогда напевала бабка:«...Для ведьмака бессердечного, злого,
В найме монетой из злата простого.
Придёт и уйдёт, наследив за собой
Бедой и души ломотой...»
— Нет... — испуганно выдохнул староста. Он помнил. Его жена, стоящая позади, поманила к себе детей. Трое вышли в капустник и прижались к двери, прислушиваясь. — Плохо, кмет, что забыл. Ну ничего, я–то память тебе мигом освежу. — Ведьмак медленно прошёл внутрь. — Неккар, путник. Обещал вернуться за своей наградой, и вот я здесь. Который из щенков твой? — М... Девчонка, — нервно выплюнул староста. Глазки его забегали, стараясь зацепиться взглядом за что угодно, кроме ведьмака, с которым он тем временем остался один на один. Неккар глубоко вдохнул, словно пробуя воздух. Едва наклонил голову, будто прислушиваясь. — Запоминай, второго шанса уже не будет. — Неккар неслышно приблизился и сел на скамью напротив. — Лгать ведьмакам опасно для жизни. — Он выдержал короткую паузу и удовлетворённо отметил, как побледнел его собеседник. — Я забираю мальчишку. Мы уедем на рассвете, а пока ― прояви гостеприимство. Оставшийся день отроки провели на лугу, что в версте от деревни. Это был их луг, бережно хранивший в себе каждый их образ и фантазию, вместилище их отроческой простоты и непосредственности. Они сбегали сюда от задиристых мальчишек и занозчивых девчонок, от гневливой бабки и неотступных родителей. Иногда приходили поодиночке, но всегда оказывались здесь вдвоём. Юноша вплетал одуванчики ― жёлтые и белые ― в широкую и грубую косу своей подруги, сооружавшей венок, тоже из одуванчиков. Каждый был погружён в думы о нагрянувшем госте. — Соколик, ты знал? — Девочка ловко перебирала пальцами зелёные стебли, но в голосе проступала обеспокоенность. — Нет... Мне никогда не рассказывали. Да и, правду сказать, не знаю, хотел бы я знать иль нет. — Он понуро вздохнул. — Подними голову! — Соколик чуть потянул приятельницу за волосы. — Ай! — она воскликнула от неожиданности, но тут же продолжила: — Бабенька всё твердит, что отдаст меня во служение Мелитэле пред самым Веленом. — Девочка подняла готовый венок, принялась его крутить и разглядывать. — Может, и не заметит, что я раньше уйду? Так мы не разлучимся! — Да ты белены объелась, Тишка! Останься! Я вернусь, я найду тебя в храме, обещаю! — Соколик оставил каштановую косу и сел перед лицом подруги. — Нет, — сказала она твёрдо. — Не хочу я монашкой быть и вечность тебя ждать. Может, ты, ежели ведьмаком станешь, забудешь меня? Или сгинешь? — Девочка опустила венок на русую голову друга. — Мы едем вместе. И коль сгинем, то тоже вместе. На закате, когда небо сделалось пунцовым, они побрели в деревню, каждый в свой дом. Это, казалось, было так обыкновенно ― провести день вдвоём, расстаться на ночь, и снова встретиться утром ― но в то же время волнительно; оба понимали, что следующее утро обещает быть отнюдь не заурядным. Девочка, как это часто бывало, прокралась в их с бабкой избу, ибо покоилась та рано, а потревожить бабенькин сон означало навлечь на себя розги. Девочка устроилась на битом соломой матраце и с трудом погрузилась в сон. Ей вновь мерещилась мать; не воспоминание, а образ, навеянный сбивчивыми рассказами бабеньки. Ночь. Вокруг ― ни зги. В старой избе, что немного поодаль от прочих домов, мерцает одна единственная свеча. Там повешенная. Там пахнет кислым молоком и дёгтем. Там слёзы льёт Мелитэле ― девица, мать и старуха. Со вторыми петухами старуха и внучка всегда просыпались для молитвы. Так было и в это утро. Они стояли на коленях перед деревянной иконкой, и шёпот их растекался по дому со светом масляной лампы. Аромат ладана и свечей, сопровождавший каждую их молитву и годы назад пропитавший всю избу насквозь, ныне казался девочке продолжением сна, тревожным и неестественным. Кончив, они ушли досыпать до третьих петухов аль до рассвету. Только девочка не уснула. Она с колотящимся сердцем дожидалась, пока дыхание бабеньки станет размеренным, а как дождалась ― стала мучительно медленно, чтоб не скрипнул, открывать дубовый сундук у закопчённой печи. Так она добывала дорожный плащ, большой, где–то поеденный молью, много лет служивший бабке для походов за травами. Теперь он укроет её внучку в пути. Девочка собрала косу и выскользнула из избы чрез кривое окно, в котором не доставало ставни. Она не оглянулась, чтоб в последний раз посмотреть на бабеньку ― боялась, что та проснётся и примется за кнут.***
В сиреневом свете рассвета ведьмак вьючил гнедого коня. Жеребец покорно седлался и невозмутимо щипал молодую зелень под ногами; из широких ноздрей едва заметными облачками струился пар. Также покорно, но намного более обеспокоенно, на крыльце родительского дома сидел русый юноша, сжимавший в руках походный плащ не по плечу и надкусанное яблоко. Заприметив подругу, он молча кивнул. Она кивнула в ответ, подошла, не говоря ни слова, и забрала яблоко. Девочка приблизилась к коню, провела рукой по узкой проточине на морде, предложила на открытой ладони плод. Подняла глаза на ведьмака. — Пришла проститься? Прощайтесь. — Неккар не посмотрел на кметку, только затянул подпружину. — Ми... — она запнулась, выдохнула, ― милсдарь ведьмак, заберите и меня, — отчеканила она скороговоркой. Девочка вновь опустила взгляд на конскую морду, смаковавшую фрукт. Тело сковало мелкой дрожью. Неккар наконец оглядел девчонку. Бесстрастно, оценивающе. Помолчал. Слышно вдохнул, будто пробуя воздух. Ухмыльнулся своей кривой улыбкой. — Э–гей, хозяин! — Он повернул голову к окрашенному зелёным дому. Соколик встрепенулся. — Выведи мне мула! Только заметив движение за окном, девочка поняла, что родители её друга наблюдали за ними. Староста показался из–за двери, небрежно потрепал сына по голове и через мгновение скрылся за домом. Вскоре он, понурый, вернулся уже с мулом на поводу. Ведьмак выхватил уздцы и передал девочке. — Я думал уж выкупить, но в назидание сего делать не буду. Так заберу. Считай мула платой за ваши с бабой головы, — Неккар снова говорил страшным голосом, отливающим медью. — Садись, девка, на мула. А ты... — Он зыркнул на мальчика. — Поедешь со мной, спереди. Когда они отъезжали, девочка уже не боялась оглядываться ― слишком поздно, чтоб передумать. Удаляющиеся дома из сруба, поля и плодовые деревья не навевали на неё тоску ― никогда не будут. Грудь наполнялась новыми запахами и сжималась от страха самого главного и неискоренимого ― страха неизвестности. Мул безропотно шёл, оглушённый ведьмачьей магией и привязанный к седлу.
