Szaleni ludzie…
17 декабря 2025 г., 18:09
1220 rok
События четырнадцати лет, проведённых в обители ведьмаков Школы Кота ― караване Дын Марв ― описаны будут неполно и недостоверно, ибо проходили они сперва в тяжелейших болезни и бреду, вызванных веществами ядовитыми, а далее и занятиях изнуряющих, что из человека ведьмака куют.
***
Прибыли они к каравану за шесть дней пути, ибо стоял он в тот год на границе Цинтры и Соддена, на южном берегу Яруги, и встречены были старшими ведьмаками и чародеями. Один из ведьмаков, с иссушённым ветром лицом и белыми волосами, отвёл детей в шатёр, обрил и дал одеяния: простые рубаху и портки, да сыромятные жилетку с сапогами. Пущены они были бродить по Дын Марву до сумерек без всякого дела. Стоянка занимала такую площадь, что на ней можно было затеряться. Отрокам казалось, будто она больше, чем их родная деревня: одних только юрт насчитывалось свыше пятидесяти, а было ещё и несколько костровых площадей, с десяток столбов–коновязей, расчищенных зон для фехтования и полян, загромождённых тренировочными манекенами и устройствами, о назначении которых им пока оставалось только догадываться. К ночи Неккар отыскал своих протеже и повёл к костру. Вокруг сидели несколько ведьмаков и дюжина новоприбывших детей, коих днём ещё по каравану не ходило. Неккар приказал им сесть и громко, для всех, заявил, что завтра же начнутся тренировки и протянутся они на месяц, и подготовят их к Испытанию Трав. Объявил он, что позади оставить нужно все события прошлой жизни и что будет у них она новая, с новым именем. Право имянаречения он оставляет для тех ведьмаков, кому были предназначены дети. Неккар объявил их побратимами и имена дал в лад своему. Отвёл их на окраину стоянки, подальше от огней, и указал на группу звёзд. Он проводил пальцем от светила к светилу, перечисляя их: «Сегин, Принцепс, Алькалюропс, Неккар. Так нас назвал наставник». Неккар чуть помолчал и хмыкнул: «Вот же выдумщик был! Хорошо червей уж давно кормит, — он засмеялся, резко и скрипуче. — Я–то чего поблагозвучней присмотрю». Они молчали, сжав подолы своих рубах и не смея взяться за руки; смотрели друг на друга боязно, ещё не до конца понимая, что их ждёт. Ведьмак долго вглядывался в звёздное небо, самое чистое, что девочка видела за свою жизнь, что–то бурчал себе под нос, чертыхался и наконец решил. Они стали Альхеной и Мулифеном. К новым именам ученики привыкали быстро: пылкая и, право, для многих пугающая речь Неккара производила большое впечатление. Не меньшее, чем последующие подзатыльники от любого, кто слышал мирские имена. Период подготовки к Испытаниям казался им тогда изнурительным. Они преодолевали препятствия, носили тяжести, оббегали караван по кругу бесчисленное число раз; странные еда и питьё, которыми их подчивали, определённо не добавляли уюта. Ночами ученики делили один матрас на четверых в общей юрте для новоприбывших, только чтобы проснуться опустошёнными и повторить всё, что было вчера. У новых рекрутов не было и шанса на узнавание друг друга: на общение попросту не оставалось ни сил, ни времени. Даже меж Альхеной и Мулифеном, прежде не склочными, на фоне измождения вспыхивали короткие ссоры. Извинений за ними не следовало. К Испытанию Трав подведены были шестнадцать отроков, включая Альхену и Мулифена; и изо сна возвратились они же, да ещё трое счастливцев. Несколько дней после метались пятеро в бреду, слыша разве что крики друг друга, но таки восстановились, и прежними не были. Но было того мало ― и подвергли тех чародеи Испытанию Снов, что есть второй этап ведьмачьих превращений. На седьмой день сна отворили очи лишь трое ― Мулифен и Альхена, и ещё отрок ― и были очи их что у кошки, а лица что творог. Отрок тот, третий, был бойчее прочих, и с постели встал живо. За то надругаться над ним решили ещё раз, больше введя мутагенов. Не пережил тот над сутью человеческой извращений, и когда силы вернулись уже к Альхене и Мулифену, остались они из всех шестнадцати вдвоём. Их завели в одну из больших юрт. Кереге был увешан десятками ведьмачьих медальонов ― ощерившимися кошачьими ликами из чистого серебра. Каждый выбрал себе цеховой знак и обменял его на знак побратима. Смешав страх, решимость и покорность, они смотрели на жёлтые радужки и вертикальные зрачки друг друга, и в очередной раз убеждались, что обратного пути нет. Они обещали запомнить, какими были до. Ни Альхена, ни Мулифен не задавали вопросов о том, куда пропали остальные новоприбывшие. Запах горелой плоти и сладость разложения, пропитавшие караван не на одну неделю, делали это бессмысленным.***
Начались тренировки, что сложны и разнообразны, ибо совершенствовали все чувства и навыки. Были то и уроки боя всяческого: на мечах и без оных, и стрельба арбалетная, и от ветряков уклонения, и бег и скачка усложнённые вокруг Дын Марва и местности. Воспитывали в ведьмаках не лишь силу и ловкость, но и ум, и смекалку, и способности магические. Потому трактаты они читали выше всякой меры: о порождениях Сопряжения, о травах и прочих субстанциях целебных и ядовитых, о расах людей и нелюдей и языках оных. Изучали особые Знаки, что есть примитивная форма магии, магичками призираемая, но всё ж люду простому неведомая и в бою полезная. Знаков каждый ведьмак умеет разное множество, более всех у последователей Школы Грифона, но едины для всех именно же пять знаков: Аард, что есть поток энергии, со шквальным ветром схожий; Игни, что есть струя пламенная; Квен, что есть щит незримый, всего ведьмака окружающий; Аксий, что есть форма гипноза; Ирден, что есть капкан для нечисти всякой. Травы же ведьмаку знать надобно для линиментов и настоек изготовления. Линиментами ведьмаки обыкновенно смазывают клинки свои и называют, соответственно, маслами для мечей. На тварь каждую есть особое масло, именем оной зовущееся. Настойки же ведьмаки зовут эликсирами, и ядовиты те смертельно для люда всякого. Ведьмак же, хоть и отравление испытывает, извлекает из эликсиров больше пользы, нежели вреда; одаряют те ведьмака умениями совсем сверхъестественными. Обучением, связанным с различного роду магией, будь то Знаки, снятие проклятий и противостояние чарам, занимался Кристов ― тот иссушенный беловолосый ведьмак, ренегат из Школы Грифона. «Знак есть воплощение воли. Отсюда следует: тем эффект Знака сильней, чем больше сосредоточения в него вложено», ― разглагольствовал он, вышагивая меж ёрзающих рекрутов. Будучи в приподнятом положении духа, он любил демонстрировать свою выдающуюся волю, наводя на зазевавшихся учеников усыпляющий Сомн или сбивая их с ног метким Аардом. Отразить атаку Кристова вовремя наложенным Квеном было сложно и почётно, поразить же его самого ― невозможно. Первые два года фехтование преподавал Гухарт ― умудрённый жизнью Кот, державший рыжие волосы в замысловатом узле, а рекрутов в ежовых рукавицах. На его высоком (лысеющем) лбу красовался шрам, пролегающий в опасной близости от глаза ― наглядная иллюстрация везения, которое, однако, покинуло его в самый ответственный момент. Гухарт не вернулся с охоты на шарлея. После этого бою обучал Неккар. К своим протеже он ― частично невольно, частично из–за их достижений ― проявлял этакую скупую симпатию и покровительство, требуя при том вполовину большего, чем от остальных. В редкие моменты передышки Неккар усаживал их рядом с собой у костра и пел на офирском; и тогда, под заунывную песнь, они чувствовали себя некогда дикими зверьми, теперь отдавшими волю в человеческие руки. Они могли убежать, но мир вокруг был куда немилосерднее строгого хозяина для тех, кто успел позабыть всё, кроме служения. Неккар любил говорить, потягивая скрутку офирских курительных трав, что люди и нелюди ― они что овцы; стадо, в лесу полном волков ― чудовищ. Ведьмаки же ему представлялись кангалами: чужими для обоих миров. «Мы, может, и к волкам ближе чем к овцам будем, как знать, — рассуждал он. — Но стадо своё один хрен сторожить должны, пускай оно нас и боится».***
Так провели они четыре года, ведьмачьих мудростей набираясь, и воспитывали в них кошек дичавших, что недоверчивы и осторожны ко всякому, почти что пугливы, в словах резки и коротки, и в бою безжалостны. Черты эти всем ведьмакам Школы Кота присущи, многие же с токсинами впитали ещё и ярость неуёмную, над коей контроля впоследствии не имеют. Эта же ярость побратимов и разделила. Были Альхена и Мулифен схожи, что пара поножей, и успехов добивались равно. Времени они проводили много больше вместе, чем с прочими учениками. В один из дней, обыкновенно, поставили их в спарринг друг с другом. Nota bene, что при натаскивании ведьмаков пальцаты используются только в первые месяцы, дале же вооружают их исключительно заточенной сталью, посему терпимость к боли и упорство в них воспитывается великое, но и калечатся будущие ведьмаки в тренировках много чаще. Примечательного в том бою ничего, сперва–то, и не случалось; он был из той половы, где вверх брала Альхена. Успев первой начать атаку, она почти беспрерывно наступала. Мулифен же тщетно пытался выйти из оборонительной позиции, но дальше успешного парирования не заходил. Неккар наблюдал. Альхена загнала побратима в угол. Она держала старый, туповатый меч прямо перед собой, направив острие на горло Мулифена. Улыбалась. Мулифен касался спиной высокого деревянного барьера. Правую руку, сжимающую клинок, отвёл в сторону. Он поднял взгляд с лезвия, всего–то в футе от собственной шеи, на лицо посестрины. Глаза недобро сверкнули. Мулифен круто развернулся и по широкой дуге вспорол мечом воздух. На жёлтую пыль с глухим стуком упал клинок Альхены, секундой позже и она сама повалилась на колени. Альхена посмотрела на него: стоял, ссутулившись, со слепой яростью на запятнанном кровью лице. Она опустила взгляд на землю рядом с собой. Красная. От большой лужи разбегались тонкие ручейки, смешивались с грязью. Альхена почувствовала, как нечто горячее бежит по шее, мочит рубаху. Потянула ладонь к щеке. Та тоже была горячей и мокрой. Наконец, пришла боль. Дын Марв пронзило криком, диким и отчаянным, что слышно было и в лирийской деревеньке Милин (ныне покинутой), под которой стоял тогда караван.***
Надвое рассечённое лицо горело и пульсировало, словно бы от нападения целого улья; было одутлым и малоподвижным. На рану, что багряной тропой тянулась через нос от края нижней челюсти, наложили десяток швов. Отёк, уходя, стался фингалом под правым глазом. К ней приходил Неккар. Был недоволен. Говорил, что «шрамы ― лучшие учителя», и что «это послужит ей лекарством от гордыни». Альхена слушала. За месяц, что она провела в юрте–лазарете, она успела сказать себе то же самое тысячу раз. Но в голову ей впились совсем другие слова наставника: «Хватит быть жертвой. Здесь живут только хищники, вскормленные на мести». Мулифен тем временем сделался вхожим в круги общения старших и младших рекрутов. Он, казалось, вовсе позабыл о том спарринге и прочем времени проведённому когда–то с посестриной. Иные ведьмаки изгнали б ученика, намеренно и серьёзно искалечившего оппонента; Коты, напротив, значения этому не придавали, ибо к гневу ослепляющему были привычны. Альхена по выздоровлении пыталась вести себя, как ни в чём не бывало, и предпринимала неловкие попытки сблизиться с другими рекрутами, разбивавшиеся об откровенное пренебрежение, почти омерзение, испытываемое к ней. Все уже успели полюбить Мулифена, услышать его версию произошедшего, где Альхена представала бесталанной выскочкой, получившей по заслугам. Потому она обратила всё внимание в учения. Ночи юная ведьмачка часто проводила за древним томом или с мечом в руках. Иногда её заставал за этим Неккар. Он старался держаться в тени и не отвлекать подопечную своим присутствием; и не боле чем изредка, перед тем как уйти по окончании тренировки, пронзительно, по–пастушьи свистел или трепал Альхену по плечу, обозначая так своё одобрение. Не сразу дозволено ей было пойти в спарринг с другим учеником, ибо было к Альхене предубеждение, что развеялось, право, весьма скоро, потому как соперников та стала одолевать с примечательными частотой и манерой. Она чаще прочих пускала противникам пыль в глаза ― в прямом и переносном смысле ― сбивала с ног, заставляла выйти из себя. Двигалась быстро и никогда не тратила сил понапрасну. Теперича рекруты по отношению к ней придерживались политики нейтралитета и тактичной незаинтересованности, перемежавшейся с боязнью. Мулифена тоже боялись, но оттого не избегали, а, напротив, стремились заполучить его расположение. В следующие за сим десять лет Альхена новых знакомств не водила ― они того не стоили. Каждый новый рекрут быстро учился уважать бывших побратимов, либо из рассказов старших, где Мулифен представлялся эталоном ведьмака и душой компании, а Альхена ― этакой «тёмной лошадкой»: угрюмой, нелюдимой и оттого опасной; либо по собственному опыту, поскольку оба героя местного фольклора одаривали унизительным поражением практически любого своего спарринг–партнёра. Мулифен был ярким бойцом, славившимся в караване. В поединках победу он забирал силой и напористостью. Скачок роста застал его рано, и уже лет в четырнадцать он доходил до шести футов, чем пользовался при каждом удобном случае. Хорошо ему давались и Знаки, в особенности Аард и Игни. Друг другом они в спарринг не вступали; держались на почтительном расстоянии, и словом ни разу не обмолвились. Поддерживать в себе ненависть и обиду жгучими было изнурительно. Порой Альхене казалось, что стоит попросту забыть о нём и жить дальше, однако, этой мысли не удалось укорениться. Шрам всё ещё был на её лице. Воспоминания были живы. Из–за этого ведьмачку начали донимать навязчивые мысли о расправе. Всякий раз, когда Мулифен мелькал в её поле зрения, она не могла не представить, как тот изливается кровью или корчится от боли, как стекленеют его глаза. Идеи возникали сами: Альхена не могла ничего с ними сделать, она не гнала их прочь и не повиновалась им. Ещё не время.***
В противовес ученикам других Школ, рекруты Школы Кота не были полностью изолированы от человеческого общества. Контакты с жителями деревень и сёл, подле которых вставал караван, случались чаще прочих; ведьмаки старались не становиться под городами. Иногда кметы натыкались на Дын Марв во время выпаса скотины или сбора дикоросов; деревенская ребятня рассказывала родителям про странных детей, которых они видели в лесу, ― что, как полагали взрослые, были прибожки или мороки, ― оказывалось тренирующимися рекрутами. Коли деревня была благодушно настроена к ведьмакам, случалось плодотворное сотрудничество. Ведьмаки брали заказы, торговали, ученики свободно посещали селение, хотя товарищество с кметскими отроками старшие ведьмаки не поощряли. Иной раз кметы шли на Дын Марв войной. Ведьмаки чаще мирно вставали со стоянки. Однако, адепты Школы Кота славились жестокостью, с которой они совершали убийства людей, и если столкновение было неизбежно, село превращалось в музей садистских фантазий. Выжившими были лишь немногие дети: тех забирали для обучения. Хаты обносили, скот уводили или забивали на месте. Следующими гостями деревни становились трупоеды.
