o wiedźminkie i elfkie

1238 rok

Адепты Школы Кота среди ведьмаков и люда, искушённого знаниями об оном цеху, представляются изгоями и маргиналами. Это суждение отнюдь не безосновательно, хоть и не всегда верно. Зиждется оно в первую очередь на глубочайшей нервной болезни Котов, схожей с описываемым в скеллигских легендах боевым трансом воинов–берсерков (за исключением териантропии, разумеется).

***

      Случилось ведьмачке быть в Лирийско–Ривийской унии под самую Саовину. В сей замечательный край наёмница перебралась на зиму и пробыть тут мыслила вплоть до марта, а то и апреля. Занятия ремеслом она прекращать не планировала, ибо погода здешняя тому не препятствовала.       Альхена остановилась в захудалой корчме «Сиськи водницы» на время выполнения контракта на истребление утопцев. Деревня Дички, где корчма–то и стояла, расположилась вдоль достаточно паскудной речушки ― Барсучьего ручья, из которой тварь всякая лезла с незавидной для кметов регулярностью. Пробыть ей там пришлось без малого неделю, ибо усилиями одного из топляков ведьмачке досталась травма примечательной формы ― чистейший оттиск зубной формулы. Укус, иными словами. Благо, неглубокий, и заклеймивший место повыше лопатки, а не горло.       Как только укус почти перестал сковывать движения, Альхена отправилась в соседнюю деревню ― Милин, из которой, согласно объявлению оставленному во дворе «Сисек водницы», начали пропадать люди.       Ведьмачка рассчитывала, что сей контракт не вызовет проблем и пройдёт совершенно бесхитростно: заехать в деревню, собрать показания и договориться о цене, приблизительно определить предмет заказа и, выследив его, убить. Но, как это часто выходит, у судьбы были другие планы.       С пропавшими Альхена встретилась, не проехав и полпути к Милин, попросту учуяв застойный смрад разложения посреди пшеничного поля. Она спешилась и направилась к источнику гнили, оставив кобылу на обочине дороги. Наёмница делала так не первый раз ― Сныти можно было доверять.       Жертвы ― молодая женщина и девочка ― были растерзаны вероломно, совершенно по–животному и абсолютно точно когтями, большими и крючковатыми. Чудище сделало это не из–за голода или жажды: тела не были сожраны или обескровлены, даже частично.       То была жажда жестокости, наслаждение насилием, упивание смертью. Умение развлекаться ― признак разума. Высший вампир..? Разве что сытый и довольный, иначе выпил бы досуха, да и жертв они обычно не терзают... Териантроп..?       Ход индуктивной мысли прервало истерическое ржание. Среди золотых колосьев неслась ― нет, убегала ― пегая кобыла. Альхена выхватила из–за спины стальной фламберг и стрелой бросилась наперерез преследователю.

***

      Цветные крыши Милин проглядывали из–за прорезного узора стволов и ветвей. Сныть шла, чуть неуклюже и заторможено, вдоль стройных рядов грушевого сада, и тени ползли по ней широкими полосами. Из–под попоны выглядывал холщовый мешок; с него по пегому бедру стекала извилистым потоком густая багровая жидкость.       Ведьмачка, заехав в деревню, вызвала определённого роду переполох. Скакнув на крыши или спрятавшись под порог, нестройным хором завыли кошки. Дети оборачивались на неё, показывали пальцем и что–то стрекотали товарищам; потом всей гурьбой убегали за хаты. Альхена спешилась, взяла кобылу под уздцы.       Ей навстречу шёл мужик в серой рубахе. Стриженный под не самый ровный горшок, с густыми чёрными усами и щетиной на подбородке и горле, от других кметов он выделялся разве что глазами ― те были непропорционально большими и такого оттенка синевы, что придавал им вечно удивлённый вид.       — Добро. Кем будете? Зачем пожаловали? — Мужик протянул руку. Запах перегара усилился.       — Ведьмачкой буду. — Альхена не ответила на жест, просто выудила из–под плаща цеховой знак; кошачья голова заблестела серебром в полуденном свете. — Котолака в полях ваших изловила. Вон...       — Она мотнула головой в сторону Сныти. — Башка в поклаже болтается. Ищу, стало быть, кто заплатит за избавление.       — А почто мне за котолаку какую–то мошну ворошить? Сдалась она мне! — кмет повысил голос, скорчил рожу. Из–за его спины послышалось одобрительное бурчание.       — Русая девчонка в зелёном сарафане и темноволосая девка в рыжем ― отсюда ушли? — Ведьмачка начинала терять терпение.       — Чт... — Мужик поморщился, озадаченный. — Олёкма–то с Тольной? Правду говоришь, ушли, уж четыре дня как ушли. Сначала Тольна ― ну, девчонка то ―, а там и Олёкма её искать пошла.       — А вот что: столь безразличная тебе «котолака» их задрала и оставила гнить.       Мужик помолчал. Справился о цене. Получив ответ, помолчал ещё. Попросил обождать, пока он будет говорить с ворожеёй. Сныть, до того одурманенная Аксием и стоявшая смирно, сердито фыркнула и заскребла копытом песок. Альхена не могла не согласиться.       Не теряя времени даром, наёмница увела кобылу чиститься.       Котолак, иначе веркот, разновидность териантропа, обращающийся в гуманоидную кошку. Росту они около девяти–десяти футов, сложением обладают необычайно крепким; мех как правило бурый или чёрный. Способность контролировать превращение, как и у прочих териантропов, у веркотов зависит от индивида. Котолаками либо рождаются, если один или оба родителя были веркотами, либо становятся в результате проклятия.       Ворожея, видать, оказалась древней старухой, раз помнила такие расценки, или обладательницей ещё более древнего чем она сама бестиария, ибо мужик, возвратившись, декларировал: «За котолака два серебряных гроша».       Grosso modo, завязалась полемика об инфляции, жадности и ценах на зерно; по первой между ведьмачкой и голубоглазым пропойцей, но потом к нему мало–помалу присоединились все мужики с деревни. Ещё до того спор перешёл границы пристоинства.       Альхена ощутила инфернальное жжение, поразившее левое плечо, разлившееся волной огня по шее, спине и руке. В воздухе повис запах палёной плоти. Взор обагрился и помутнел.       Следом пришла темнота.

***

      Ведьмачка стояла посреди опустевшей деревни. За звоном в ушах и ощущением иллюзорности она едва ли обращала внимание на ноющее болезненным теплом плечо и насквозь промокшую одежду. Мир пульсировал: сердце гнало кровь прочь, и он расплывался; кровь возвращалась к сердцу, и всё вновь обретало былую чёткость. Альхене казалось, будто вокруг неё образовался невидимый пузырь, но в отличие от оболочки Квена, он дарил не защиту, а чувство нереальности происходящего.       Она оглянулась. Деревенские тропы, окрашенные чёрным, змеились под ноги. На них ― мужики из Милин, растерзанные бессмысленно и жестоко. Не было расчёта ни на мучения, ни на быструю смерть. Некоторые раны были нанесены уже мёртвым. Конечности лежали вдали от тел, тела ― вдали от голов. Кровь растекалась из рассечённых шей длинными полосами, повторяя форму увечий. Лица, и при жизни одутловатые, теперь обернулись невразумительным пурпурным месивом, на котором было не разобрать черт.       Хаты ― безмолвные свидетели ― наблюдали тёмными окнами, охали распахнутыми против воли дверьми. На порогах лежали женщины из Милин, повторившие судьбу своих братьев, мужей и отцов. Их сарафаны стались бордовым полотном, залились кровью из выколотых глаз и вспоротых станов. Потроха, разрубленные на неодинаковые отрезки, складывались в причудливую форму, похожую на зачахший цветок; вываливались из чрева, медленно разрывая остатки брюшины, и с тошнотворно влажным звуком шлёпались на утоптанную землю.       Внутри ― отроки из Милин. Прежде они сидели по углам испуганные, вжавшись друг в друга, сейчас же безжизненно распластались по земляным полам, словно раскиданные костяшки. Лицами вниз, с проломленными черепами и пронзёнными насквозь спинами. Альхена вспомнила строки, которые распевали дети в Дичках. Может, когда–то давно она тоже пела их на Саовину, и куплеты тогда стекали с её уст звонким ручьём. Ведьмачка начала сипло нашёптывать себе под нос, едва растягивая слова:

«Ты в крови. Лицо и руки.

Вся в крови твоя одежда.

Так гори, прими же муки.

Фалька, изверг. Брось надежду».

      Альхена направилась к леваде, надеясь найти свою кобылу там, где и оставила. Сныть действительно была там ― мирно лежала за закрытыми воротами вместе с остальными лошадьми. Ведьмачка окликнула кобылу. Та не отреагировала. Наёмница пролезла в загон и подошла ближе.       Кровь, обжигающе красная, разливалась по белой шерсти. На пежинах она багровела, словно попав на песок. Глаза ― обычно живые и умные, смотрящие с щепетильной обеспокоенностью ― теперь застыли чёрными бусинами, окаймлёнными пылью; длинные ресницы боле не могли от неё защитить, веки не могли её сморгнуть.       Ведьмачка снова почувствовала как её окутывает пузырь нереальности. Она осела на колени и долго гладила кобылу по статной шее. Кровь с её ладоней стиралась о шерсть, оставляла смазанные отпечатки. Крохотные мышцы вокруг глаз напряглись, тщетно пытаясь выдавить влагу из дистрофированных слёзных мешков: глаза оставались сухими. Альхена поднялась, пошатываясь, только когда солнце наполовину скрылось за горизонтом. Нужно было уходить.       Она собрала столько крон, сколько смогла найти. Как смогла, перевязала рану. Из седельных сумок взяла самое ценное: медальон, сундучок с эликсирами, серебряную цепь. Накрыла Сныть попоной, сомкнула ей веки. Приладила на спину оба меча и арбалет, вещевой мешок закинула на правое ― целое ― плечо. Забитый под завязку колчан повесила на пояс.       Альхена покинула Милин, не оглядываясь: когда она первый и последний раз посмотрела себе вслед, с крыши одного из домов на неё вытаращилась ― и чрез мгновение исчезла ― неподвижная фигура.       Всю ночь Саовины ведьмачка шла окольными путями меж полей и садов, останавливаясь в редких перелесках. На рассвете отмылась в Барсучьем ручье, милях эдак в шести от Дичек, в нём же выстирала одежду. С места её гнал страх погони, потому она двинулась дальше, не дожавшись, пока одежда просохнет. До града Лирии оставалось восемь миль.       В столице наёмница не задержалась: купила кобылу под седло, упряжь и покинула унию.