Кабаре распутницы

Несколько дней спустя

После произошедшего Эва не находила себе места. Стыд перед ничего не знающим мужем сжигал ее изнутри. Чтобы не сидеть дома без дела, Эва пришла в кафе раньше обычного, застав подругу за репетицией: — Здравствуй, Мария! Прекрасно выглядишь. Увидев Эвтиду, та подобрала подол пышной юбки и села на край сцены. — Не так быстро, дорогая. Ты три дня к ряду сбегаешь после спектаклей, я тебя почти не вижу, а вопросы все копятся. — Мария, так супруг мой приехал всего на пару дней, к нему и спешу вечерами. — Погоди! — она звонко прикрикнула, спрыгивая со сцены, — а чего шарахаешься по дню? Не с ним ли должна быть? Эва проигнорировала и крепче запахнула края тонкого жакета из грубой шерсти, вошедшее в моду после революции. Он ей не нравился, но в качестве защиты от цепких пальчиков Марии вполне можно использовать. — Давай позже? Я хотела попробовать новую прическу. — Стоять, сказала! Кто тот юнец? — Мария ухватилась за пальто намертво, потянула на себя, — я видела его, дорогая, не отпирайся от разговора. Женихом назвал себя, явился с цветами, я чего-то не знаю? — продолжала она бубнить, заглядывая в глаза. Эва закатила глаза и цокнула: — В женихи много кто рвется, а тех, кто цветы дарит — ещё больше. — Но только от него ты поставила букет в вазу. Мария была на редкость умна и к несчастью всех подруг ещё более наблюдательна, чем могла показаться на первый взгляд. Наконец Эвтида сдалась, позволила себя оттащить к одному из столов и почти упала на сиденье, обессиленно стягивая легкий шарф с шеи. Ей пришлось рассказать все, что знала сама, чтобы Мария помогла распутать тугой клубок из непонятных чувств и эмоций. — Изумительно! — Ужасно! — возразила Эва, закрывая лицо руками, — ужасно стыдно. — За поцелуй или то, что тебе это понравилось, дорогая? — Вздор! Мне не понравилось, мне… — Очень понравилось? — продолжала наседать Мария, выпятив пышную грудь, словно голубка, — не стыдись своих порывов, дорогая, и запомни: ласковый теленок двух маток сосёт. — Ч-чего? Эвтида встрепенулась и вскинула брови, не понимая. Что ей, молодых мужчин с телятами теперь сравнивать? А она тогда — кто? А потом приоткрыла рот, постепенно понимая, о чем подруга толкует. Та никогда не выбирала одного. Всегда разные: захотела — набок причёсан, а не захотела — гладко выбрит. В записной книжке записывала, не на шутку графики выводила, с кем и какое место посетить, а с кем винца дорогого из закромов тяпнуть. Но Эвтиде такое было не по нраву. Она схватила шарф со стола, накрутила край на палец, поглядывая на подругу. — Обидела ты парня, не дала проявить себя спустя столько лет. — Он был мальчишкой под моими окнами, Мария! — вспыхнула Эва, — да и проявил уже, что из головы никак вон не пойдёт. — А зачем гонишь? — Мария уперлась ладонями в стол, склонилась над подругой, глядя на неё хищным взглядом, — молодой, красивый, офицер! Какие они пылкие, дорогая! Столько месяцев прошло после окончания войны, а всё голодные, словно волки. Приберегла бы! — Я замужняя женщина! — Так я тоже! — восклицала подруга, — была. После развода счастливой какой стала. И ты будешь, если своего благоверного заставишь ухо востро держать. Мария не унималась, перечисляя неоспоримые превосходства молодого офицера над мужем подруги. Она знала и видела — Эва — глубоко несчастная женщина, не познавшая к двадцати пяти годам ни любви, ни радости материнства. А ведь дело могло быть в одном человеке, сковавшим её обязательствами бесполезного по сути своей брака. После окончания войны Миколай продолжал службу на фронте и прикрывался долгом, а Эвтиде оставались мелкие радости в виде выступлений в подпольных кабаре и чайные встречи по вечерам понедельников, когда у них с Марией был общий выходной. Не жизнь, а сказка, написанная Кристианом Андерсеном. Такая же трагичная и неправильная.

***

После разговора с Марией легче не стало, но Эвтида задумалась: стоило ли корить себя за поцелуй? Или стоило прогнать Амена сразу, как впервые увидела после восьми лет разлуки? Разве она могла? Она заметила Амена в первый день и сразу узнала. Он один смотрел на неё так, как не смотрел никто другой. Как зачарованный соседский мальчишка из того самого яблоневого сада. После выступлений она спешно покидала сцену, боясь снова встретиться с призраком из прошлого, но втайне ждала. Ждала, что Амен даст о себе знать: хоть словечко или записку оставит, как в детстве. Но он оставил множество поцелуев на её коже, и теперь они клеймами горели вот уже несколько дней. Так ли должна была закончиться встреча старых приятелей? Мария была права — мысль об Амене зажигала внутри по странному тёплый, тревожный огонёк. Но страх перед будущим всё ещё держал её сердце в ледяных тисках. Замужней женщине неповадно думать о другом мужчине, неповадно ждать встречи. Одним вечером он вернулся. Заведнию на углу Мойки несказанно везло, как и Амену — было бы ужасным разочарованием, если бы служители правопорядка устроили облаву. Ведь тогда ему снова пришлось бы искать Эву. Он вошёл с теми же тремя друзьями — Дмитрием, Василием и Георгием. Они заняли свой привычный столик в центре зала, звонкие басы молодых офицеров рассеивались в дымном зале, но сам Амен был задумчив и тих. Он откинулся на спинку стула и опустил подбородок, глядя на Эвтиду. Не улыбался, не аплодировал. Просто смотрел. Будто пытался расслышать между нот её песни историю тех лет, что его не было рядом. Может, и не нужно было приходить. Не стоило будоражить сердце. Но теперь оно рвалось в бой, чеканя ритм по рёбрам. Если Амен оставит все так, если снова доверится судьбе — он потеряет ее навсегда.

***

Вечер для Амена тянулся невыносимо долго. Номера Эвы чередовались с номерами её придурковатой напарницы, и Амену приходилось выпивать между, чтобы занять руки и разогнать мысли, но они толпились кучкой у одного имени: Эвтида. Буквы обжигали внутренности вместе с пойлом, дурманили разум, и мысли рвались с цепи словно гончие. — Нельзя! — Амен одернул себя, стукнув по столу кулаком, и поднял взгляд на сцену, откуда так спешно хотела скрыться Эва. Его фантазии были губительны для обоих и, стало быть, самое время покинуть заведение и навсегда забыть дорогу к нему. Но Амен решил по-своему. Он настиг Эву у тяжёлой портьеры, отделявшей сцену от служебного коридора. — Эвтида. Она обернулась. Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, Амен снял фуражку и тихо сказал: — Я вёл себя неприемлемо. Если бы я знал о вашем замужестве — никогда не позволил бы себе такой наглости. Их разговор мог кто-то услышать, и во избежание скандала, Эвтида указала пальцем на дверь гримёрки, приглашая Амена внутрь. Он вошел, сразу закрыв за собой дверь, и продолжил: — Я понимаю, что не могу забрать вас в жёны. Но могу ли я надеяться хотя бы на дружескую встречу? Эвтида стояла напротив, комкая в руке шаль. Глядя на то, как она сомневается, Амен покачал головой и уверил её: — Я не позволю себе ничего, что будет порочить ваши честь и достоинство. Не переступлю черту, если сами того не захотите. Ей было страшно любопытно, что происходило в жизни Амена все эти годы. Как он попал на войну и почему не стал искать её после? — Что плохого в дружбе? — прошептала она, будто спрашивая саму себя. — Ничего, — быстро ответил Амен. — Ровным счётом ничего. Эвтида кивнула. — Хорошо. Мы можем видеться здесь или после выступлений. — Можем пройтись сегодня вдоль мойки, — согласился Амен, — а после — я провожу вас. На том и условились. Эва переоделась в простое тёмно-синее платье, накинула пальто и вышла в зал, быстро семеня в тени стены. Мария, уже сидящая на коленях у Василия, звонко захохотала: — А давайте вместе гулять? — Мария, ты уже познакомилась с моим старым другом? — удивилась Эва. — А как же? Познакомилась! И предлагаю прогуляться вместе! Девки нынче злые, а дружба… — она приобняла офицера, упираясь пышной грудью почти что в его лицо, — …дружба разная бывает. Кто знает, как растолкуют, верно говорю? — Верно, — кивнула Эвтида, глядя на Амена. Он не был в восторге ни от сформировавшейся компании, ни от перспективы потратить время, слушая подругу Эвы. Только права она была. После окончания войны девки сами на мужиков кидались, а если увидит кто из знакомых их — точно мужу по прибытии донесут. А в шумной компании и не понять будет: кто да с кем. Так и решили. Компания вышла на набережную. Ночь была прохладной, апрельской. В воздухе пахло талым снегом и навозом. Товарищи Амена шутили, толкались, пели похабные солдатские песни под звонкий смех Марии, и Эва постепенно расслабилась. Она расспрашивала Амена о прошедших годах и рассказывала сама, краснея и кутаясь в шали, когда разговор заходил об их юности. Они шли чуть поодаль от остальных, иногда касаясь друг друга локтями. Вспоминали, каким беззаботным было их лето, и как зло поступила судьба в тот роковой день, когда пришла весть о гибели его родителей. Вокруг вдруг стало тихо. Общая грусть накрыла их и, чтобы хоть чуть-чуть порадовать Эву, Амен повёл её к старой торговке, сидевшей в одиночестве под фонарем. — Хочу сделать вам подарок, — сказал он, указывая на браслет из янтаря, — на память. Эва взглянула на него, затем на лоток. Среди поблёскивающих безделушек взгляд привлек другой браслет — простой, из мелких голубоватых камней. — Вот этот, — тихо сказала она. Изумленный её выбором, Амен расплатился и замер с браслетом в руках. Он никому не делал подарков, но этот — запомнится навсегда. Как и всё, что было связано с Эвой. Она протянула руку, позволяя Амену закрепить браслет. Тёплые пальцы коснулись запястья, он поднял взгляд на Эвтиду, будто желая запечатать этот момент во времени. Он хотел бы всегда баловать свою жену и не только украшениями. Он бы все сделал, будь его женой — Эвтида. Они еще много разговаривали, не замолкая ни на секунду. Товарищи Амена разбрелись по домам, Мария улизнула с Василием, а они — шли, позабыв обо всём. Эвтиде казалось, что она узнает Амена по-новому. Прежде она не заговаривала с другими мужчинами, не принимала подарки, не говоря уже о прогулках. Рядом с Аменом у неё создавалось ощущение безопасности и некой причастности к его жизни. Он — единственный, кто слушал её и вникал в разговор так долго. Дойдя до перекрестка, где их пути должны были разойтись, Амен свернул вместе с Эвой, собираясь проводить до самого дома. Пустынная улица стала их безмолвным сообщником, позволяя брести вдоль дороги не привлекая внимания тех, в чьих домах ещё горел свет. У подъезда Амен взял Эву за руку. Его продрогшие пальцы обхватили маленькую ее, холодя и согревая кожу одним прикосновением. Амен наклонился и поцеловал костяшки, на этот раз аккуратно и с благоговением — не так, как в гримерке. Эвтида уже тосковала. Она не хотела расставаться с Аменом. Не хотела, чтобы его голос смолк до следующей встречи. Не дав ему первому попрощаться, она сжала шаль и тихо произнесла: — Может, чаю? Не расслышав, Амен расправил плечи вскинул брови: — Что? — Чаю. Руки совсем замерзли.

***

Они зашли в дом. Амен снял фуражку и прошел внутрь, куда указала Эвтида. Она наспех сбросила шаль, пальто и поправила подол платья. Он старался не смотреть, сидя на кухне. Занимал взгляд собранными расписными фигурками, занявшими место на полке над обеденным столом; смотрел на пряжу, аккуратно сложенную в тазике на подоконнике; смотрел на стены, увешанные картинами с изображением того самого сада. «Как же она одинока» — подумал Амен, сглатывая тугой ком. Ему стало не по себе. Он перевёл взгляд на Эву, подпёр челюсть рукой и стал наблюдать. Она была так красива в хлопотах. Все кружила по кухне: то воды в чайник нальет, то сладкого на стол поставит. Амен отметил, что жила она с мужем не в коммуналке, как многие семьи, которых распределили в послевоенное время. Значит, переезд случился до окончания войны. Квартира была светлая, хоть и небольшая. И Амен видел, как тесно здесь ей было. За столом он расспрашивал Эву о переезде и о том, почему она оказалась именно в Петрограде. Рассказ о болезни отца, уговор о женитьбе и долгие годы в бездетности показались Амену мукой. Но он верил, что теперь у Эвы все будет хорошо. Допив чай, он поставил чашку и поднял взгляд, уже собираясь прощаться, но Эва опередила его: — У меня тоже кое-что есть для вас. Она вышла из кухни, а вернулась уже с жестяной коробкой в руках. Там хранились все её воспоминания о юности. — Что это? — спросил Амен, явно заинтересованный происходящим. Эва протянула коробку, и Амен взял её, едва касаясь пальцами её кожи. Их взгляды снова встретились ненадолго. — Откройте, — сказала она, присаживаясь рядом, но не слишком близко, сохраняя дистанцию для приличия. Амен открыл коробку и обомлел. Перед ним возник яблоневый сад. И Эва, танцующая среди стволов молодых деревьев. Он вспомнил, как однажды стащил фотоаппарат у отца и тайком использовал всю пленку, фотографируя Эвтиду во время репетиции. Фотоаппараты тогда были далеко не у каждой семьи и представляли собой небольшую коробушку с линзой и распоркой, которую легко было повредить. Но Амена это, естественно, не волновало. Он хотел запечатлеть Эвтиду такой, какой она ему полюбилась. Грациозная и пластичная, в белом платьице и с распущенными каштановыми волосами. Чудесную пташку, поющую для него. — Я помню эти фотографии, — сказал Амен с улыбкой, — Вы запомнились мне именно такой. — А сейчас? — прошептала она, — разочарованы? — Нисколько. А вы? Щеки Эвтиды вспыхнули. Она стала копошиться в коробке, отодвигая фотографии в стороны, пока не выудила со дна маленький пожелтевший клочок бумаги, аккуратно сложенный в несколько раз. — Это?.. Глядя на растерянного Амена, она передала ему листок и замерла. Он развернул своё послание, глядя на наспех написанные буквы. Обещание Амена было в заломах, множество раз сложенное и развернутое. Он взглянул на Эву глазами, полными тоски об утраченных годах: — Но зачем? Почему вы хранили его? Она пожала плечами. — Тогда вы были для меня мальчишкой. Я отвергала мысли о том, что вы в действительности влюблены, но… — А сейчас? — перебил он, — Сейчас — кто? Эвтида не могла признаться. Она отвела взгляд и принялась собирать фотографии, неаккуратно и в спешке складывая их обратно в коробку. Дурочка. Неужели она подумала, что в силах что-то исправить? Обратить время вспять и отказать в свадьбе? Не могла и не может — думалось ей, но у Амена, вопреки его обещанию не позволять себе лишнего, были другие мысли. Он аккуратно перехватил руки Эвы, призывая остановиться и поднять на него взгляд. — Я не имею права требовать ответа и не имею права питать какие-либо надежды — я осознаю это. Но если у вас есть сомнения, если хоть на миг вы допускаете мысль о том, что все может быть по-другому — дайте мне знать прямо сейчас. Амен смотрел на Эвтиду почти испытующе, чувствуя, как её бьет мелкая дрожь от волнения. Ее глаза заволокла пленка, взгляд помутнел, но зрачки по-прежнему были сфокусированы на его собранном лице. Они оба были в замешательстве. Амен обхватил лицо Эвы и повторил: — Все может быть по-другому, Эва. Все. Ее глаза стали совсем зелеными от слез, она закрылась руками, не в силах больше сдерживаться, и разрыдалась. Вся боль и отчаяние прожитых лет хлынули наружу. Плечи Эвы быстро поднимались и опускались от плача, и Амен, не зная, как успокоить, просто прижал её к себе. Гладил по спине и плечам, приговаривая: — Простите. Я не должен был. Эва рыдала, растирая нос и лоб о жесткую ткань кителя. Она прижималась к Амену, будто он — единственный, кто мог унять её боль. И ему так подумалось тоже. Он не выдержал. Усадил Эву к себе на колени, прижался губами к виску и обнял крепче. Время закрутилось в спираль и щелкнуло где-то за ребрами. Она притихла, и на мгновение ему показалось, что сделал что-то не так: рассердил, снова обидел своей вольностью, но Эва подняла подбородок и заглянула в голубые глаза. Они смотрели друг на друга в тишине, грудные клетки терлись друг о друга из-за частого дыхания, а сердца перешептывались без их обладателей — им всё было давно известно. Амен склонился к Эвтиде и медленно провел большим пальцем по щеке, утирая притаившуюся слезинку. — Я обратила бы время вспять, если бы могла, — прошептала она. — А я поцеловал бы вас прямо сейчас, если бы мог. Ее взгляд метался по сосредоточенному лицу Амена, приближающемся к её. Она не решалась что-то сказать, воспротивиться, да и не хотела. Он коснулся губами ее щеки, затем поцеловал выше — у скулы и уха, аккуратно водил носом по солоноватой коже, прижимая Эву к себе. Она задышала чаще, слегка подняла подбородок, подставляя Амену шею для ласк. Он целовал её медленно, на этот раз аккуратно и нежно, поначалу сдерживая свои порывы. Но с каждым поцелуем Эвтида плавилась в его руках, становилась смелее: она запустила пальцы в его волосы, гладила голову и сжимала их у корней, когда язык Амена касался её кожи. — Я не остановлюсь, — предупредил он, продолжая целовать шею, — больше никогда. Эвтида выдохнула у его уха и сама вдруг поцеловала. Каждое прикосновение губ сводило Амена с ума. Прежде он не знал, что значит — быть с любимой женщиной, но сейчас его распирало изнутри, и сдерживаться было всё труднее. Он дал волю рукам, беспардонно скользя по изгибам желанного тела: сжимал талию, грудь, шею. Целовал Эвтиду и проникал в рот языком, причмокивая и растирая слюну между их губ. Он хотел эту женщину безбожно. Хотел собирать её стоны с губ, хотел целовать везде и наполнить собой. Сделать её своей. Не отрываясь от губ, Амен перехватил Эву за талию и усадил на себя, она стала расстегивать китель, а он собирать подол платья. Ткань струилась по бедрам и нижнему белью, Амен сжимал ягодицы, гладил и продолжал целовать, обезумев от страсти. Он расставил ноги шире и одним движением потянул ремень из шлевок, ловко и быстро сбросил петлю с пуговицы, помогая Эве себя раздеть. Ее движения были рваными, слегка неумелыми, будто она впервые была с мужчиной, и хотя это было не так — Амену нравилось, что она нервничала рядом с ним. Он сжал ткань её платья в руках и потянул наверх, снимая его и оставляя Эву в одном белье. Прежде ей не доводилось раздеваться так скоро, шнурок на груди все не поддавался, и Амен разорвал ткань, припадая к пылающей коже губами и лаская груди, сжимая в широких ладонях. Эва вся извивалась, тихонько постанывала сидя на нем. Она терлась о его член и мурлыкала, ощущая, как возбуждение расползается по всему её телу. Амен клялся в любви и целовал, сам почти задыхался, сжимая бедра Эвы и помогая ей двигаться на себе. Терся членом о промежность, налитым и затвердевшим с первых минут их близости. Он сорвал остатки её одежды и приподнял на себе, глядя в глаза всего секунду, будто спрашивая: я войду? Эвтида приоткрыла рот, когда головка коснулась входа. Амен размазал смазку вокруг и направил себя, сразу толкнулся, проникая во всю длину. Она закусила губу и прикрыла глаза, впилась ногтями в его плечи и прижалась всем корпусом. Амен приподнял её, аккуратно опустил и сделал то же самое, потянувшись к Эве. — Я аккуратно, — пообещал он шепча в губы и зацеловывая неприятные ощущения. Двигаясь медленно, Амен придерживал её и позволял самостоятельно задать темп, пока не привыкнет. Эва томно дышала, двигаясь на нём. Она чувствовала, как растягиваются стенки, и на смену дискомфорту приходит приятное чувство наполненности. Она задвигалась быстрее, и Амен взял её под бёдра, встал и прижал к стене. Удерживая Эву навесу, он выходил не до конца и проникал до упора, ускорялся и замедлялся, ловил учащенные стоны Эвтиды губами и обещал так любить всегда, выкладываясь и неустанно доводя до пика. Чувствуя, как приближается к оргазму, она сжала его талию бёдрами и обняла крепче, Амен ускорился, дышал в её шею и целовал ключицы, пока её тело но содрогнулось от наслаждения, а затем догнал её, изливаясь внутрь и продолжая медленно двигаться, продлевая их долгожданную близость. Он обещал все изменить. И это было достойным началом.

***

С того вечера всё перевернулось. На лице Амена, обычно строгом и сосредоточенном, теперь почти всегда играла лёгкая полуулыбка. Он ловил каждое увольнительное, чтобы увидеть её — после выступлений, на коротких прогулках, за чашкой чая в маленькой безлюдной кондитерской. Он ухаживал за ней. Приносил книги, которые, как помнил, она любила; заказывал её любимые песни в ресторанных оркестрах; исхитрялся достать изыски в виде шелкового шарфа или чулок; внимательно слушал, когда она говорила о своей жизни. Не забывая о её супруге ни на миг, он вёл себя ненавязчиво и осторожно, будто боясь спугнуть хрупкую птичку, которая только-только решилась сесть ему на ладонь. Но Эве скрыть счастье никак не удавалось. Она чувствовала по отношению к Амену нежность, смешанную с благодарностью за всё, что он для неё делал. И небывалую страсть, обуздать которую было ещё сложнее. Они занимались любовью в гримерке, в уборной, в кино. Он зажимал её после выступлений за кулисами, как мальчишка заворачивался в портьеру и без устали целовал в губы. Целовал везде. Даже там, куда её муж никогда не совал свой нос. Эвтида ловила себя на мысли о том, что ждёт появлений Амена, что думает о нём, засыпая, и улыбается его шуткам так, как никогда не улыбалась мужу. Любовь к Амену росла внутри, как весенний побег, пробивающий асфальт. Именно это и заметил Миколай, вернувшийся из длительной командировки. Он увидел жену, почти парящую над землей, словно бабочка. — Что происходит, Эвтида? — спросил он однажды за ужином, резким движением отложив вилку. Эва вздрогнула. — О чём ты? — Не притворяйся дурой. Кто он? — Никого нет, Миколай. — Врешь! — он ударил кулаком по столу, заставив звякнуть посуду. — Я может и слеп, но не глух! Кто он, я спрашиваю? Все соседи гудят о каком-то сопляке! Изменяешь? — Нет! — вскрикнула Эва, вставая, — мы просто… мы друзья с детства. Слово «друзья» прозвучало так фальшиво, что сама себе не поверила. Она схватила тряпку и принялась вытирать со стола, стараясь не смотреть супругу в глаза. — Друзья? — он встал, его обычно спокойное лицо исказила злоба. Он шагнул к Эвтиде и схватил за плечо, выкрикивая: — Ты мне, шлюха, в глаза смотри, когда говоришь! Не сдержавшись, он замахнулся и хлестнул её по щеке. Звонкий звук шлепка отразился от стен. Эва отшатнулась, схватилась за лицо, не веря. За годы брака он ни разу не поднял на неё руку, не накричал и не обидел ничем, кроме как своим безразличием. Физическая боль была ничтожна по сравнению с ледяным ужасом, разлившимся внутри Эвтиды. Не думая ни секунды, она надела туфли и выбежала за дверь. Куда бежать? Не имея ни адреса, ни возможности отыскать Амена, она инстинктивно побежала к тому месту, где он обычно ждал её по утрам, чтобы проводить на работу. Амен пришел раньше и встал, прислонившись к фонарному столбу, чтобы покурить. Увидев Эвтиду, летящую к нему с распущенными волосами и дикими глазами, он бросил папиросу и шагнул навстречу. — Что? Эва, что? Что случилось? Она не смогла сказать ни слова, содрогаясь от плача. Он взял её за подбородок, аккуратно приподнял лицо и увидел след от пощечины, уже краснеющий на побледневшей коже. Его глаза вмиг потемнели. Прежние доброта и благоговение сменились холодной, животной яростью. Он все понял, но промолчал. Развернулся и быстрым шагом направился к её дому. — Амен, не надо! — попыталась остановить его Эва, семеня следом. Он не реагировал, ускоряясь и заворачивая в арку, ведущую во двор дома. Она побежала следом, поднялась на этаж на негнущихся ногах, слышала крики и стоны из-за двери. Эва ходила взад-вперед, то срываясь вниз, то поднимаясь обратно по лестнице, не зная, что делать. Разговор был короткий, а за ним последовал глухой удар, звук бьющегося стекла и, кажется, падающей мебели. Через минуту дверь распахнулась. На пороге стоял Амен с расстегнутым кителем и сбитыми костяшками на правой руке. За его спиной сидел Миколай, прислонившись к стене прихожей и прижимая руку к окровавленному носу. — У тебя больше нет жены, — бросил Амен через плечо, — потеряйся в одной из комнат и не смей подать голоса до тех пор, пока я не закрою за собой дверь. Не дожидаясь ответа, он вышел на лестничную площадку к Эве, обнимая её за плечи: — Собирай вещи, какие нужно. Остальное сегодня же куплю. Я забираю тебя домой. Голос Амена оставался собранным и беспрекословным. Он говорил не с просьбой, а с приказом, который отдаёт офицер, вытаскивая своего человека из-под огня. Эва была его. И он ни минуты больше не позволит ей находиться в одном доме с человеком, который ей навредил. Достаточно ждал. Амену стало плевать на злые языки соседей, на клеймо распутницы на его будущей жене и прочие неприятности, которые могли возникнуть — в его родовом поместье не было никого, кто посмел бы даже взглядом косым одарить, не говоря уже о слове. Дрожа от волнения, Эва посмотрела на его лицо и поняла: бежать больше некуда и не от кого. Она свободна, а Амен, наконец, сдержал свое обещание. Он вырос. И он забирает её с собой.