Пепел имени

Лина проскользнула в Большой зал через слегка приоткрытые высокие двери и на мгновение замерла на пороге. Зал был великолепен. Казалось, он весь светился изнутри мягким, серебристым светом. Стены были покрыты сверкающим инеем, который не таял, а лишь переливался тысячами крошечных искр, словно кто-то рассыпал по камню звёздную пыль. С высокого, зачарованного потолка, который сегодня отражал ясное зимнее небо, медленно, беззвучно падали снежинки, крупные, пушистые, совершенно не холодные. Они кружились в воздухе, подхваченные лёгкими магическими потоками, и исчезали, не долетая до пола. Вдоль стен были расставлены сотни ледяных скульптур, сияющих фигур волшебников, животных и сказочных существ, которые медленно двигались, кланялись проходящим мимо ученикам и дамам и переливались голубоватым светом. Столы исчезли, вместо них по краям зала стояли десятки маленьких круглых столиков, накрытых белоснежными скатертями и украшенных серебряными подсвечниками с длинными белыми свечами. В центре зала был расчищен широкий паркет для танцев, а в дальнем конце, на возвышении, уже стояли инструменты «Ведуний», гитары, барабаны и виолончель, которые сами тихонько наигрывали что-то нежное, пока музыканты ещё не вышли на сцену. Но Лине было не до этого. Всё это великолепие, сияющий иней, танцующие снежинки, ледяные скульптуры, проходило мимо неё, как смутный сон. Она искала глазами только одного человека и почти сразу нашла его. Альбус Дамблдор стоял у преподавательского стола, поправляя какую-то гирлянду из омелы, которая слишком низко свисала над проходом. Он был облачён в парадную мантию глубокого голубого цвета, а его длинная серебряная борода была перехвачена лентой в тон. Директор заметил Лину почти сразу. Его голубые глаза за очками-полумесяцами смотрели спокойно и доброжелательно. — Мисс Картен, — произнёс он, и в его голосе прозвучала мягкая, чуть рассеянная улыбка. — До начала бала ещё есть время. Пока что здесь всё только подготавливается. Вы пришли помочь с украшениями? Или просто полюбоваться залом до того, как здесь станет слишком шумно? Но Лина даже не слушала его. Она протянула директору смятое, влажное от вспотевших пальцев письмо и сказала, голос её дрожал, но звучал решительно: — Профессор, мне нужна ваша помощь. Вы можете отправить меня домой? Улыбка Дамблдора исчезла. Он внимательно посмотрел на Лину, потом на письмо, и его лицо стало серьёзным, сосредоточенным. Он взял пергамент из её рук и начал читать. Его глаза за стёклами очков быстро бегали по строчкам, а брови всё сильнее сдвигались к переносице. Лина стояла, сцепив пальцы в замок, и ждала. Время, казалось, растянулось, как резина. Наконец Дамблдор закончил и поднял взгляд на девушку. — Мисс Картен, — сказал он спокойно, — пройдёмте ко мне в кабинет. Там и решим, что можно сделать. Лина хотела возразить. У неё вырвалось почти невольно: — Но вы разве не можете прямо здесь? Дамблдор кинул взгляд на директоров других школ и пару преподавателей которые уже находились в большом зале, затем мягким, но непреклонным жестом показал ей хранить молчание и следовать за ним. Его глаза за стёклами очков смотрели внимательно и доброжелательно, но в них читалось что-то ещё, понимание, какого Лина не ожидала. — Пройдёмте, — повторил он. — Думаю, в кабинете мы найдём то, что вам поможет. Лина послушно пошла за ним. Они вышли из Большого зала через боковую дверь и направились по коридору. У того самого поворота, где несколько минут назад Лина столкнулась с Ноттом, она снова увидела его. Теодор стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню, и, казалось, ждал. Его взгляд скользнул с Дамблдора на Лину, и в этом взгляде не было обычной насмешки, только молчаливый вопрос. Лина на пару секунд задержала взгляд на нём. Легонько, почти незаметно, кивнула, в знак благодарности. Она, конечно, знала, что Дамблдор должен быть в Большом зале. Но Нотт подтвердил это. Сказал, что директор точно там. Сделал для неё что-то, пусть и крошечное, но важное. И она была благодарна. Нотт едва заметно кивнул в ответ. Лина пошла дальше, следуя за силуэтом Дамблдора, который величественно двигался впереди. Её каблуки цокали по каменному полу, но в голове было тихо и пусто,только тревога за отца и странное, неоформленное чувство, связанное с Ноттом, которое она решила обдумать позже. По пути, глядя на спину директора, Лина вдруг вспомнила свой день рождения. Они с Лив тогда предположили, что Дамблдор знает куда больше о ней, чем показывает. Что он, возможно, в курсе, кто её настоящие родители. Ведь не просто так перед первым курсом именно он, сам директор Хогвартса, прибыл к ней домой и лично рассказал её родителям-маглам о том, что волшебный мир существует. Лина слышала от других маглорожденных учеников: к ним обычно посылали кого-то из преподавателей, Макгонагалл или Флитвика, или ещё кого-нибудь. Но чтобы сам Дамблдор... «Лив говорит, это необычно», — подумала Лина. «И она права». Но она тут же отбросила эти мысли. Не сейчас. Сейчас проблема в другом. Ей нужно как можно скорее домой. К папе. Они поднялись по винтовой лестнице к кабинету директора, миновали каменную горгулью, и наконец вошли в просторную, залитую тёплым светом комнату, полную причудливых серебряных приборов, тихо жужжащих и попыхивающих паром. Портреты бывших директоров спали на своих полотнах, тихо похрапывая. Фоукс, феникс Дамблдора, сидел на своём золотом насесте и смотрел на вошедших умными, блестящими глазами. Дамблдор подошёл к высокому шкафу, уставленному десятками странных предметов, маленьких статуэток, старых часов, пузырьков, перьев и прочих загадочных вещиц. Лина стояла посреди кабинета, нервно теребя край своего солнечно-жёлтого платья, которое всё ещё выглядело безупречно, но теперь казалось совершенно неуместным. — Профессор, — наконец спросила она, не в силах больше ждать, — вы поможете мне вернуться домой? Дамблдор кивнул, беря с полки небольшую, но изящную брошь, серебряную, в форме цветка с сияющей жемчужиной в центре. Он аккуратно положил её на стол и только потом перевёл взгляд на Лину. — Да, я помогу, — сказал он. — Но ты понимаешь, что из-за этого пропустишь Святочный бал? Лина уверенно кивнула, не колеблясь ни секунды. Дамблдор смотрел на неё несколько мгновений, и его лицо осветилось мягкой, почти отеческой улыбкой. — Конечно. Я рад, что ты в таком выборе выбрала семью, а не собственные мечты. Это достойно уважения, мисс Картен. Он обошёл стол и встал у окна, из которого открывался вид на тёмные, заснеженные вершины гор. Его голос стал глубже, задумчивее. — Семья, это главное. Не та семья, которую мы выбираем, и не та, что дана нам по праву рождения, а та, за которую мы держимся сердцем. Семью надо ценить. Даже когда правда бывает горькой, даже когда обстоятельства против вас,семья всегда будет на твоей стороне. Помни это. Родители, брат, которого ты любишь, они дали тебе нечто гораздо более ценное, чем любое волшебство. Они дали тебе дом. Лина слушала его, чувствуя, как к горлу подступает комок. В этих словах было что-то большее, чем просто утешение. Что-то личное. Словно Дамблдор говорил не только о ней, но и о себе. — Спасибо, — тихо сказала она. — Я запомню. Дамблдор кивнул, и его лицо снова стало спокойным и деловитым. Он достал палочку и, направив её на брошь, чётко произнёс: — Портус. Брошь засветилась мягким, голубоватым светом. Вокруг неё задрожал воздух, словно от жара, и по комнате прокатилась едва ощутимая волна магии. — Дотронешься до этой броши и переместишься к своему дому, — сказал Дамблдор. — Ты ведь уже пользовалась порталом? Верно? Лина уверенно кивнула, подходя к столу и не сводя глаз с сияющей броши. — Тогда всё должно пройти гладко, — продолжил директор. — Я бы мог заколдовать брошь и на обратное путешествие, но, боюсь, не смогу рассчитать точное время, чтобы вам было удобно. Поэтому вы вернётесь в Хогвартс вместе с младшими курсами с вокзала на поезде, в конце каникул. Вы не против? Думаю, до конца каникул у вас должно хватить времени, чтобы побыть с семьёй. Лина снова кивнула и подняла на директора полные благодарности глаза. — Спасибо, профессор. Огромное спасибо. Дамблдор улыбнулся и отступил на шаг, освобождая ей путь. Лина протянула руку. На мгновение она замерла  брошь лежала на столе, окружённая голубоватым сиянием, и казалась почти живой. Она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. А затем дотронулась до портала. Мир вокруг неё исчез. Её подхватило и закружило знакомое, стремительное ощущение, словно кто-то дёрнул за невидимый крюк, прицепленный к животу, и потянул сквозь бесконечный, разноцветный туннель. Воздух засвистел в ушах, перед глазами замелькали смазанные пятна света и тьмы, и на секунду Лине показалось, что она падает, летит куда-то с огромной скоростью, не чувствуя ни пола под ногами, ни собственного тела. А потом всё резко прекратилось. Толчок. Её ноги ударились о твёрдую землю, и она, пошатнувшись, едва не упала, но удержалась на ногах. Голова немного кружилась, но это быстро прошло. Лина выпрямилась, отдышалась и огляделась. Она стояла прямо перед дверью своего дома. Того самого, с покосившейся табличкой «Картен» на почтовом ящике, со старым дубом в глубине сада, с тёплым светом в окнах гостиной. Зимний вечер был тих и спокоен. Снег мягко падал на её плечи, на её жёлтое платье, такое неуместное здесь, на тихой магловской улочке. Но Лине было всё равно. Она была дома. По телу Лины пробежали мурашки, от холода. На улице всё-таки была зима, самая настоящая, морозная, с хрустящим под ногами снегом и колючим ветром, забирающимся под одежду. Совсем скоро Рождество, праздник, который она так любила. А она стоит здесь, на пороге собственного дома, в одном лёгком вечернем платье, которое сейчас не грело совсем. Лина обняла себя руками, пытаясь сохранить хоть какое-то тепло тела, и быстрым шагом направилась к двери. Руки дрожали, то ли от холода, то ли от волнения, когда она нащупывала ключ в потайном месте под цветочным горшком. Замок щёлкнул, и она вошла. Внутри было тепло. Пахло домом, корицей, деревом, тем самым неуловимым ароматом уюта, который не спутаешь ни с чем. Но тишина, встретившая её, показалась зловещей. Обычно в это время здесь звучал смех, или телевизор, или голос мамы, напевающей что-то на кухне. Сейчас же только часы тикали в гостиной. — Мам! — позвала Лина, и её голос эхом разнёсся по коридору. — Джейк! Она хотела позвать и папу, но осеклась. Имя застряло в горле, и сердце сжалось до боли. Папа сейчас не дома. Он в больнице. Он лежит на больничной койке, а не сидит в своём любимом кресле с газетой. От этой мысли стало трудно дышать. На её голос из гостиной вышел Джейк. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тёмные круги, волосы были взъерошены, а одежда выглядела так, будто он спал в ней не раздеваясь. Увидев сестру в дверях, он замер. Его лицо отразило целую гамму чувств: удивление, неверие, облегчение. — Лина?.. Они одновременно шагнули друг к другу и крепко обнялись. Лина уткнулась лицом в плечо брата и на секунду зажмурилась, чувствуя, как от него пахнет всё тем же, гелем для душа и немного бензином. — Что ты тут делаешь? — спросил Джейк, отстраняясь и заглядывая ей в лицо. — Ты разве не должна быть сейчас в Хогвартсе?  — После твоего письма я не смогла там находиться, — ответила Лина. — Я тут же нашла способ вернуться домой. Повисла короткая пауза. Лина сглотнула и спросила, почтишёпотом, боясь услышать ответ: — Джейк. Где папа? И мама? Джейк опустил взгляд в пол. — Они в больнице. Мама от папы не отходит. Меня она отправила домой отдохнуть. Я с ним уже пробыл долго, пока она не смогла вырваться с работы и приехать. Но, блин, какой тут отдых... Он махнул рукой, и Лина увидела, как у него дрожат пальцы. — Отвезёшь меня туда? — спросила она. — Хочу его увидеть. Джейк кивнул сразу, без колебаний. — Конечно. Я и сам собирался туда поехать. Только... — он окинул взглядом её платье и голые плечи, — накинь на себя что-нибудь. А то замёрзнешь насмерть, и у нас будет на одного пациента больше. Лина тут же схватила с вешалки первую попавшуюся куртку, это оказалась мамина, тёплая, с меховым воротником, которая была ей великовата, но пахла домом и безопасностью. Она скинула туфли и переобулась в ботинки, найденные в коробке в прихожей. Через минуту они уже вышли из дома и сели в машину Джейка. Двигатель заурчал, фары осветили заснеженную дорогу, и они поехали. Сначала в салоне было тихо. Лина смотрела на дорогу, на то, как снежинки бьются о лобовое стекло и тут же тают, и её мысли были далеко — там, в больничной палате, рядом с отцом. Джейк, видимо, почувствовал, что тишина давит, и заговорил первым: — Как ты вообще смогла так быстро добраться домой? Если я правильно рассчитал, письмо тебе только должно было дойти. Я отправил его сразу, как всё случилось. Как ты так молниеносно?.. Лина продолжала смотреть в окно. — Мне помог профессор Дамблдор, — сказала она. — Тот самый, который приезжал к нам перед первым курсом. Помнишь его? Он создал портал прямо до дома. И вот я тут. Джейк присвистнул. — Понятно. — Он помолчал. — Должно быть, я своим письмом тебе весь праздник испортил. Мама рассказывала, что у тебя на Рождество какое-то мероприятие в Хогвартсе. Да и ты вон... в платье. Лина мельком оглядела себя. Светло-жёлтое платье, всё ещё безупречное, было нелепо чужим в этом потрёпанном салоне, среди пустых стаканчиков из-под кофе и старых кассет. — Да, — сказала она. — Сегодня должен был быть Святочный бал. В честь Турнира Трёх Волшебников. Меня пригласил один парень, я собиралась идти, но... это не важно. Ничто не важно, когда кто-то из близких лежит в больнице. Повисла пауза. Джейк смотрел на дорогу, Лина, на снег за окном. А потом она спросила, тихо, но требовательно: — Как он там? Ты был в больнице. Что говорят врачи? Как это вообще случилось? Джейк заметно напрягся. Его руки сильнее сжали руль,костяшки побелели. Было видно, вспоминать это тяжело. Он молчал несколько секунд, собираясь с мыслями, а потом начал рассказывать. Голос его звучал глухо: — Отец был на работе. Они несколько месяцев ловили какого-то преступника. Не такого опасного, как в том году, не как Сириус Блэк. Этот промышлял мелкими кражами, по магазинам, по складам. Но этих краж накопилось много за несколько месяцев, и дело взяли в разработку. Отец взял. Он всегда берётся за то, что другим кажется скучным. Говорит, что в его работе не бывает мелочей. Он на секунду замолчал, сглотнул. — И вот он выследил его. Почти поймал. Они уже окружили здание, думали, всё пройдёт гладко, этот тип был из тех, кто оказывает сопротивление. Когда отец зашёл внутрь и попытался его задержать... тот достал пистолет. И без раздумий выстрелил. Лина вздрогнула, но не перебила. — Я узнал первым, — продолжил Джейк. — Мама трубку не взяла, потому что была на работе, а я ответил. Позвонил помощник отца. И как только я услышал, что случилось, сразу поехал в больницу. Приехал, когда осмотр уже заканчивался. Его коллега, офицер Барнс, сказал, что на первый взгляд всё нормально. Пуля попала чуть ниже рёбер. Кости не задела, органы вроде бы тоже. Отец был в сознании и всю дорогу до больницы ехал сам, разговаривал, даже шутил, представляешь?  Джейк усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — А потом, когда вышел врач... — он запнулся. Лина подалась вперёд, вцепившись пальцами в край сиденья. — Что? Что сказал врач? — Он сказал: «У вашего отца внутреннее кровотечение. Пуля задела печень, образовалась гематома в брюшной полости. Давление падает, пульс нитевидный. Его нужно срочно оперировать». Лина прижала руку ко рту. Глаза её расширились. — И ты написал в письме, что всё хорошо?! — выпалила она, и её голос дрогнул от смеси ужаса и гнева. — Что ему ничего не угрожает? Чтобы я не переживала?! Она злилась на Джейка. Злилась искренне, горячо и в то же время понимала, что эта злость лишь верхний слой. Под ней было что-то гораздо более глубокое и пугающее. Страх. Боль. Чувство беспомощности. Джейк не стал защищаться. Он посмотрел на неё быстро, виновато и снова перевёл взгляд на дорогу. — Я не хотел, чтобы ты сходила с ума от переживаний. Но и оставлять тебя в неведении тоже не хотел. Я думал... я надеялся, что ты прочитаешь письмо и поймёшь: мы справляемся. Но я не подумал, что ты бросишь всё и примчишься. — Конечно, примчусь, — тихо сказала Лина. — Это же папа. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Злость постепенно утихала, уступая место чему-то более спокойному, но от этого не менее болезненному. — А дальше что было? — спросила она уже тише. — Его увезли в операционную, — продолжил Джейк. — А мне сказали съездить домой, привезти какие-нибудь его вещи. Я и поехал. По дороге дозвонился до мамы, всё ей рассказал. Она хотела сразу сорваться, но ты же знаешь,перед Рождеством мало кто хочет работать, замену найти невозможно. Она смогла освободиться только ближе к вечеру. Я, когда приехал домой, быстро написал тебе письмо, собрал вещи и обратно в больницу. А когда операция закончилась, врач сказал, что всё прошло успешно. Что папа справится. Но реабилитация будет долгой. Он на секунду замолчал. — Я сидел с ним до вечера, пока мама не приехала. Потом она меня домой отправила. Сказала: «Ты и так много сделал, иди отдохни». Я уехал... а сам глаз сомкнуть не мог. А потом приехала ты. Честно, я даже удивлён, что сова так быстро доставила письмо. Лина сидела, переваривая его слова. В голове был полный хаос. Страх, тот самый, липкий, холодный, который сжал её сердце, когда она читала письмо, всё ещё сидел где-то внутри, но теперь к нему примешивалось облегчение. Операция прошла успешно. Самое страшное позади. Папа жив. Он справится. Она знала это точно, он сильный, он всегда был сильным. Но мысль о том, как близко они подошли к краю, заставляла её ладони холодеть и сердце биться быстрее. К этому примешивалась злость на брата, тупая, несправедливая, но настоящая. За то, что скрыл правду. За то, что заставил её думать, будто всё в порядке, когда на самом деле папа лежал на операционном столе. Она понимала, что Джейк сделал это из лучших побуждений, нолегче от этого не становилось. А ещё был страх за маму. Как она там, одна, в этой больнице? Сидит у койки, держит папу за руку, пытается быть сильной, Лина слишком хорошо знала этот её взгляд, когда она улыбается, а в глазах стоят слёзы. Мама всегда старалась защитить их от боли. Но кто защитит её саму? И за папу. За отца, который всегда казался несокрушимым, с его широкими плечами, уверенным голосом и привычкой разряжать любую ситуацию шуткой. Который учил её кататься на велосипеде, который носил её на плечах, когда она была маленькой. Который сейчас лежит на больничной койке, бледный, обессиленный, но живой. Живой. Лина почувствовала, как к горлу подступает ком, а глаза начинает жечь. Она быстро заморгала, прогоняя слёзы. Сейчас не время плакать. Сейчас нужно быть сильной, для мамы, для Джейка, для папы. Она снова уставилась в окно, на пролетающие мимо заснеженные улицы и огни фонарей. До больницы они доехали быстро, зимние улицы были почти пусты, только редкие прохожие, закутанные в шарфы, спешили по домам. Джейк припарковал машину у главного входа, и они вместе вышли на морозный воздух. С каждым шагом к больничным дверям сердце Лины билось всё быстрее. Она не знала, что увидит. Не знала, как выглядит папа сейчас, после всего, что случилось. Воображение рисовало пугающие картины, белые стены, трубки, капельницы, беспомощность. Она не боялась больниц как таковых, но видеть в такой обстановке отца,человека, который всегда был для неё воплощением силы и надёжности, оказалось гораздо страшнее, чем она думала. Она крепче сжала руку Джейка. В больнице пахло лекарствами и чем-то стерильным. Этот запах Лина знала с детства, когда-то она лежала здесь с ангиной. Но сейчас он казался чужим, холодным. Их шаги гулко отдавались в длинном полупустом коридоре. Медсёстры провожали их безучастными взглядами, а Лина всё смотрела на номера палат, чувствуя, как с каждым шагом внутри всё сжимается. У нужной двери Джейк остановился. — Готова? — спросил он тихо. Лина глубоко вздохнула, собирая всю свою волю в кулак, и толкнула дверь. Палата была небольшой, но светлой. Белые стены, окно, за которым падал снег, тихо жужжащий прибор у изголовья кровати. На койке, приподнявшись на подушках, лежал отец и едва дверь открылась, он сразу встретил её взглядом. Мама сидела на диванчике у окна, оперевшись щекой на руку, и спала, устало, тревожно, но всё-таки спала. Но звук открывающейся двери разбудил её мгновенно. Она вздрогнула, подняла голову, часто заморгала и увидела Лину. Её лицо изменилось в одну секунду: сонное, усталое выражение сменилось неверием, потом удивлением, а потом тревогой. Родители уставились на дочь так, будто увидели привидение. — Лина?! — мама вскочила с дивана и в два шага оказалась рядом. — Что ты здесь делаешь? Ты разве не должна быть в Хогвартсе? Почему ты не в школе? Что-то случилось? — Джейк написал мне письмо, — ответила Лина. — И я сразу приехала. Мама перевела взгляд на Джейка, который стоял в дверях, засунув руки в карманы куртки. Её брови слегка нахмурились. — Я написал ей, — признал Джейк. — Рассказал, что случилось. Не мог же я держать её в неведении. Она бы потом нам этого не простила. Но я написал, что с папой всё хорошо! А она всё равно примчалась. Папа, который всё это время лежал на койке и не произносил ни слова, а только смотрел на дочь, долгим, тёплым, радостным взглядом, наконец заговорил. Голос его был слабее обычного, но в нём звучали те самые знакомые, родные нотки: — Уже поздно разбираться, кто что написал. Она приехала и это главное. Лина наконец позволила себе посмотреть на него по-настоящему. Отец был бледным, гораздо бледнее, чем обычно. Его широкие плечи, всегда такие крепкие, сейчас казались усталыми и какими-то меньше обычного. Под одеялом угадывались очертания перебинтованных рёбер, но сами бинты были скрыты, больничная рубашка и одеяло прятали все следы операции. Однако по тому, как он дышал,осторожно, неглубоко, и по тому, как лежал, почти не двигаясь, было понятно: он чувствует себя далеко не лучшим образом. Лина молча подошла к койке и села на стул рядом. Её платье — светло-жёлтое, воздушное, совершенно неуместное здесь, тихо зашуршало. Отец протянул ей руку, и она взяла её в свои, чувствуя тепло его пальцев. Они были сухими и чуть прохладными. — Ты как, пап? — спросила она тихо. Отец улыбнулся, устало, но искренне. — Всё отлично. Со мной вся моя семья. У Лины защипало в глазах. Она сжала его руку крепче и улыбнулась в ответ, стараясь, чтобы улыбка не дрожала. Потом повернулась к маме. — Что говорят врачи? Мама села обратно на диван, поправила сбившийся шарф, который, видимо, служил ей подушкой, и устало ответила: — Говорят, реабилитация будет долгой. Но ухудшений никаких не должно быть. Если, конечно... не занести инфекцию. Отец скосил на неё глаза и фыркнул: — Ну прямо уж долгой. Щас недельку тут полежу и домой отправят. Посмотрят, что всё зарастает хорошо, и никто меня тут держать не будет. — Да, но ты ведь понимаешь, что дома ты тоже будешь только лежать? — мамин голос стал строже. — Тебе нельзя перенапрягаться. — Я вам что, кукла фарфоровая? — возмутился отец. — Не разобьюсь! Я как-никак шериф полиции! Мама метнула в него испепеляющий взгляд, и Лина невольно улыбнулась. Похоже, папа остался прежним, несмотря ни на что. Тут вперёд выступил Джейк: — Я останусь дома, пока отец не поправится. Пока ты, мам, будешь на работе, прослежу, чтобы он лежал. Отец тяжело вздохнул и повернул голову к Лине. Его голос стал тише, почти заговорщицким: — Слушай, дочка, а ты точно не можешь забрать меня в свой Хогвартс? Ну хоть на денёк? Глядишь, какой-нибудь ваш зельевар быстренько меня на ноги поставит. Лина улыбнулась, но покачала головой: — Прости, пап, но нет. Как бы мне ни хотелось показать вамзамок, вы просто не сможете туда попасть. Защитные чары не пускают маглов на территорию школы. Вы бы даже ворот не увидели, просто прошли бы мимо и оказались где-нибудь в другом месте. — Жаль, — вздохнул отец. — А я уже представлял, как сижу у вашего камина, пью это ваше сливочное пиво... — Ты ведь даже ни разу его не пробовал, — напомнила мама. — Ну, я уверен оно вкусное! Все тихо рассмеялись, и в палате впервые за эти дни стало по-настоящему тепло. — Кстати, — мама вдруг прищурилась и оглядела дочь с ног до головы, — как ты вообще так быстро добралась? И почему ты в платье? Оно, конечно, очень красивое, но на улице декабрь! Лина поняла, что этого вопроса не избежать. Она вздохнула и начала рассказывать. Про Святочный бал, про Турнир, про то, как они с Лив готовились, как она получила письмо перед самым началом. Про Дамблдора, который создал для неё портал. Про то, как она прямо из бального зала, нупочти, перенеслась домой. Отец слушал и качал головой. А когда Лина замолчала, он сказал, чуть виновато, но очень искренне: — Прости, родная. Из-за меня тебе пришлось пропустить такое событие. Бал... это же не каждый год бывает. Лина тут же замотала головой: — Ничего страшного. Бал, это всего лишь один вечер. А ты,мой папа. Главное, что с тобой всё в порядке. — Ну-ка, — мама вдруг подалась вперёд, — покажи платье как следует. А то ты закуталась в мою куртку, и ничего не видно. Лина послушно встала, сняла куртку и отошла на пару шагов, чтобы родители могли её рассмотреть. Платье,светло-жёлтое, с облегающим лифом, открытыми плечами и длинными полупрозрачными рукавами, заструилось вокруг неё, ловя свет больничных ламп. Мама всплеснула руками: — Ох, Лина... Оно и правда получилось отличным. Лучше, чем я себе представляла. Моника, просто волшебница... ну, в магловском смысле этого слова. — Жаль, твой кавалер не увидел тебя в нём, — добавил отец с хитрой улыбкой. — Он бы там прямо и умер. От красоты. — Пап! — Лина закатила глаза, чувствуя, как щёки начинают теплеть. — А что? — отец повернулся к маме. — Сара, ты только представь: наша дочь, в этом платье, идёт по залу, а там этот её... как его? — Роджер, — сказала Лина, всё ещё краснея. — И он, значит, видит её, и всё. Пропал. Забыл, как дышать. А она ему: «Роджер, ты чего?» — а он только глазами хлопает. — Марк, не смущай ребёнка, — мама сделала строгое лицо, но уголки её губ дрогнули. — А я что? Я ничего, — отец состроил самый невинный вид, на который был способен в своём состоянии. — Просто интересуюсь. Кстати, Роджер этот надёжный парень? А то у меня связи в полиции, могу пробить. — Папа! — Шучу, шучу. Лина устало вздохнула, но губы её сами собой растянулись в улыбке. — Он просто друг, — сказала она, пытаясь утихомирить родителей. —Мы общались, он был капитаном команды по квиддичу. А в этом году квиддич отменили из-за Турнира, и я его почти не видела. А потом он извинился кое за что, и пригласил меня на бал. У меня всё равно пары не было, вот я и согласилась. — «Согласилась» она, — фыркнул Джейк, который до этого молча сидел в углу. — Скромница. А парень-то небось полгода не решался подойти. — Не полгода, а пару недель, — буркнула Лина. — А, ну да, это совсем другое дело, — Джейк картинно закатил глаза. — Пару недель, это ж ерунда. — Джейк, не дразни сестру, — мама погрозила ему пальцем. — Лучше расскажи, как ты умудрился написать такое письмо, что Лина сорвалась прямо в платье. — Я написал нормальное письмо! Правдивое! — Правдивое, но неполное, — уточнила Лина. — Ну, знаешь, — Джейк почесал затылок, — «папу подстрелили, но он жив и здоров» звучит как-то странно. Я решил выбрать что-то среднее. — «Что-то среднее» заставило меня бежать к директору в панике, — парировала Лина. — Зато теперь ты здесь! — папа примирительно поднял руку, призывая всех к перемирию. — И мы все вместе. Мама пересела поближе, положила руку на плечо дочери, и Лина вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает. Страх, который сжимал сердце последние часы, понемногу отступал, сменяясь другим чувством, тёплым, глубоким, почти болезненным. Она сидела в больничной палате, в бальном платье, с отцом, который только что пережил операцию, с мамой, у которой под глазами залегли тени от усталости, с братом, который пытался казаться веселее, чем был на самом деле. И всё это было неправильным. Но это была её семья. И все они были здесь, живые, тёплые, настоящие. Ближе к поздней ночи Лина и Джейк уговорили маму поехать домой. Завтра у неё, к счастью, выходной, один из тех редких дней, которые она могла провести не за кассой и не за бумагами, но ей отчаянно нужно было поспать. Мама сопротивлялась недолго: усталость взяла своё. Они попрощались с папой. Лина обняла его осторожно, боясь задеть повязки, а он, несмотря ни на что, сжал её плечо всё той же крепкой, уверенной хваткой. — До завтра, пап. — До завтра, родная. По пути домой Лина заметно расслабилась. Она сидела на пассажирском сиденье, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрела на пролетающие мимо огни. Джейк включил радио, тихо, фоном, и в салоне зазвучала какая-то старая баллада. Лина думала о том, что увидела папу. Что он жив. Что он даже шутил и спорил с мамой. Что самоестрашное действительно позади. Дома они разошлись по комнатам почти молча, лишь обменявшись короткими «спокойной ночи». Завтра будет новый день. Лина вошла в свою комнату, ту самую, где выросла, где каждая вещь на полке хранила воспоминания,  и первым делом стянула с плеч лямки платья. Ткань мягко скользнула вниз, и она наконец переоделась в тёплую, уютную пижаму. Платье она аккуратно повесила на спинку стула, теперь оно будет ждать другого повода. Может быть, следующего бала. Может быть, чего-то ещё. Спать не хотелось совершенно. Мысли, отпущенные на свободу, кружились в голове, и Лина знала, что не уснёт, пока не выплеснет их на бумагу. Она села за свой старый письменный стол, зажгла лампу, достала пергамент, чернила и перо. Первым она написала письмо Лив. «Лив, прости, что так быстро убежала. Ты, наверное, так хотела вместе пойти на этот бал, а я просто выбежала и оставила тебя со всем разбираться. Надеюсь, ты поймёшь. Я сейчас дома. Всё в порядке, папа жив, операция прошла успешно. Его ранили на работе, и пуля попала чуть ниже рёбер. Было внутреннее кровотечение, но врачи справились. Он уже шутит и пытается убедить маму, что через пару дней встанет. Ты бы его видела, лежит бледный, перебинтованный, а всё равно спорит с ней, что он «не фарфоровая кукла». Я примчалась сюда через портал, Дамблдор помог, представляешь? Он дал мне брошь, я дотронулась и тут же оказалась у порога нашего дома. Только вот на улице зима, а я в одном платье. Мама потом полвечера смеялась, что я выглядела как Золушка, которая сбежала с бала не в ту сказку. Как сам бал? Расскажи мне всё! Как там «Ведуньи»? Как твой Эрик, оправдал ожидания? Надеюсь, вы с ним зажгли на танцполе. И про Роджера расскажи, ты ведь ему всё объяснила? Мне ужасно стыдно, что я его так подвела. Я ему отдельное письмо напишу, с извинениями. В Хогвартс я вернусь с младшими курсами на поезде, в конце каникул. Так что у меня будет время побыть с семьёй. Пиши мне, если будет время. И не забывай про наши исследования, я всё ещё хочу докопаться до правды. Целую, Лина P.S. Передай спасибо Робин, её подсказка про портал буквально спасла меня» Она перечитала письмо, улыбнулась своим мыслям и отложила его в сторону. Потом взяла новый лист пергамента и задумалась. Это письмо далось сложнее. «Роджер, мне очень стыдно, что всё так вышло. Ты, наверное, ждал меня в гостиной или у входа в Большой зал, а я не пришла. Прости, что не смогла предупредить заранее. Всё случилось слишком быстро. Прямо перед балом я получила письмо из дома, моего отца ранили на работе. Он в больнице, ему делали операцию. Я не могла оставаться в Хогвартсе и веселиться, пока с ним такое. Надеюсь, ты это понимаешь. Я попросила профессора Дамблдора помочь, и он создал для меня портал. Через минуту я уже была дома. Честно говоря, я даже не успела подумать о том, как это выглядит, что я просто исчезла, не попрощавшись, ничего не объяснив. Прости меня, пожалуйста. Ты не заслужил такого отношения. Надеюсь, бал всё равно прошёл хорошо. Если ты нашёл себе другую партнёршу я не обижусь. Правда. Буду даже рада что ты провел этот вечер весело. Но если нет, может, когда я вернусь, мы куда-нибудь сходим? Не на бал, а так...погуляем в Хогсмиде? Я угощаю. До встречи в Хогвартсе, Лина» Она поставила точку и откинулась на спинку стула. За окном тихо падал снег. Дом спал. Впервые за этот день Лина почувствовала, что может дышать. Лина в ту же ночь взяла домашнюю сову, ту самую, сварливую и вечно недовольную, и отправила её в Хогвартс, чтобы письма дошли как можно скорее. Сова, как всегда, посмотрела на неё с выражением глубочайшего презрения, но письма взяла и улетела в тёмное зимнее небо. После этого Лина наконец легла спать. Она провалилась в сон почти мгновенно, глубокий, без сновидений, словно в мягкую, тёплую темноту. На следующий день она проснулась поздно. Солнце уже стояло высоко, и его лучи, отражаясь от снега за окном, заливали комнату ярким, почти весенним светом. От пережитого вчерашнего дня ей отчаянно нужно былоотдохнуть и тело взяло своё. Она неторопливо привела себя в порядок, и каждое привычное действие, умыться, причесаться, переодеться,казалось маленьким ритуалом возвращения к нормальной жизни. Когда она наконец спустилась вниз, то увидела маму на кухне. Та стояла у плиты в своём любимом фартуке, помешивая что-то в кастрюле, и тихонько напевала себе под нос. Запах яичницы с беконом и тостов разносился по всему дому. И Лине сразу стало приятно на душе. Как будто это самое обычное утро. Как будто вчерашнего дня и не было. Как будто папа сейчас выйдет из гостиной с газетой в руке и скажет что-то про погоду. — Доброе утро, мам, — сказала она, подходя ближе. Мама обернулась и улыбнулась, тепло, мягко, чуть устало, но без вчерашней тревоги в глазах. — Доброе утро, солнышко. Хочешь есть? — Да, — Лина кивнула. — Давай помогу. Она взяла нож и принялась нарезать хлеб для тостов. Мама не стала её прогонять, как обычно: «Ты устала, отдохни, я сама». Наоборот, она подвинулась, освобождая дочери место у столешницы, и какое-то время они работали молча, в уютной, домашней тишине, нарушаемой только шипением масла и стуком ножа. — К обеду поеду в больницу, — сказала мама, разбивая яйцо на сковороду. — Отвезу папе нормальной еды. Лина подняла бровь: — А разве в больнице их не кормят? Мама посмотрела на неё с тем самым выражением, которое Лина знала с детства, смесь терпения, любви и лёгкого возмущения. — Кормят, конечно. Но там такая еда... — она поморщилась, подбирая слово, — больничная. Понимаешь? Домашняя лучше. Я вчера спросила у врача, что папе можно есть, а что пока нельзя, и вот, готовлю. Бульон сварю, котлеты на пару сделаю. Ничего жирного, ничего острого. Как доктор прописал. — А можно я поеду с тобой? — спросила Лина. Мама кивнула почти сразу. — Конечно. Думаю, и Джейк захочет. Да и отец будет рад. Ты видела, как он вчера светился, когда ты приехала. Лина улыбнулась, вспоминая вчерашний вечер. Но улыбка тут же погасла. Повисла тишина. Мама перевернула яичницу лопаточкой, и только потом заговорила снова, тише, задумчивее: — Но всё же я уверена, что ему неудобно перед тобой. И перед Джейком тоже. Ты вот вырвалась из школы, пропустила бал. Джейк будет колледж пропускать, чтобы следить за ним. Каким бы папа ни был уверенным с виду, он понимает, что следующий месяц будет нуждаться в помощи. Просто твой отец всегда привык эту помощь оказывать, а не получать. Мама на секунду отложила лопатку и посмотрела на Лину — долгим, тёплым взглядом. — Но он рад. Очень рад, что ты и Джейк рядом. Лина ничего не ответила. Она просто подошла и обняла маму сбоку, прижавшись щекой к её плечу. Позже встал Джейк, взъерошенный, сонный, в мятой футболке. Он зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть, и первым делом потянулся к кофеварке. — Кто-нибудь уже налил мне кофе? — прохрипел он. — Нет? Я так и знал. В этом доме меня никто не любит. — Я тебя люблю, — отозвалась мама. — Но кофе наливай себе сам. — Вот она, материнская любовь, — Джейк театрально прижал руку к сердцу. — На словах, да, на деле добирайся до кофеварки сам. Они позавтракали все вместе, за большим столом, и это было так похоже на старые времена, что у Лины на душе потеплело. Джейк рассказывал, как в колледже у них по расписанию стоят пары, которые никто не посещает, потому что преподаватель сам вечно опаздывает. Мама смеялась. Лина слушала, подперев щёку рукой, и думала, как же ей этого не хватало. Ближе к обеду все начали собираться в больницу. Лина была в своей комнате, перебирая вещи, которые когда-то оставила дома и не забрала в Хогвартс: старые свитера, заколки для волос, пару книг, которые ей вдруг захотелось перечитать. Она как раз натягивала тёплый свитер, когда снизу раздался голос мамы: — Лина! Спустись, пожалуйста! Лина быстренько закончила одеваться и сбежала по лестнице, думая, что все уже собрались и ждут только её. Но мама встретила её в прихожей одна. — Сова только что принесла, — сказала она, протягивая дочери конверт. — Прямо под дверь кинула. Кстати, не наша, видно, школьная. Лина нахмурилась. Неужели Лив и Роджер уже получили её письма и написали ответ? Прошла всего одна ночь. Слишком уж быстро. Она взяла конверт, перевернула его, и замерла. Почерк на конверте был ей знаком. Слишком знаком. Ровные, сухие, почти печатные буквы. Имя отправителя заставило её сердце пропустить удар. Теодор Нотт. — Что такое? — мама заметила её удивление. — От кого письмо? Лина ничего не ответила. Она быстро вскрыла конверт, достала сложенный лист пергамента, плотного, явно не из дешёвых и начала читать. Почерк внутри тоже был знаком: именно так, этим же ровным, чуть наклонным почерком, было написано их совместное эссе по травологии на третьем курсе. «Картен, пишу, чтобы убедиться, что ты добралась до дома без происшествий. Вчера в коридоре ты выглядела ужасно. Учитывая, что ты вообще не смотришь по сторонам, когда идёшь (о чём я тебе уже говорил), остаётся только гадать, не врезалась ли ты ещё в кого-нибудь на пути к кабинету Дамблдора. Бал был таким себе. Зал украшен тускло, и сам бал был тухлым. Малфой весь вечер жаловался, что его партнёрша слишком много болтает. Забини, кажется, уснул с открытыми глазами. В общем, ничего такого, что ты пропустила бы с большим сожалением. Надеюсь, твои семейные обстоятельства разрешились благополучно. Судя по выражению твоего лица вчера, случилось что-то серьёзное. В такие моменты обычно не спрашивают, но я всё же спрошу: у тебя всё в порядке? И твоя семья? Если не хочешь отвечать, не отвечай. Это письмо всё равно просто повод проверить, долетают ли совы до твоего захолустья. Нотт.» Лина стояла посреди прихожей, перечитывая последние строчки. Потом перечитала всё письмо ещё раз. Потом ещё. «Надеюсь, твои семейные обстоятельства разрешились благополучно... у тебя всё в порядке? И твоя семья?» Она не верила своим глазам. Нотт, Теодор Нотт, который три года смотрел на неё как на грязь под ногами, который на первом курсе называл её грязнокровкой вместе с Малфоем, который на втором курсе игнорировал её существование, а на третьем согласился работать с ней над проектом только потому, что выбора не было, написал ей письмо. Сам. Чтобы спросить, всё ли у неё в порядке. И он пытался скрыть это за колкостями и сарказмом, но Лина ясно видела: его интерес был настоящим. Он действительно беспокоился. «Судя по выражению твоего лица вчера, случилось что-то серьёзное». Значит, он заметил. Когда она врезалась в него в коридоре,накрашенная, в бальном платье, с письмом в дрожащих пальцах, он не просто увидел её. Он её считал. Понял, что что-то случилось. И запомнил. Лина хмыкнула вслух, дойдя до фрагмента про то что бал был тухлым. Она невольно вспомнила Большой зал,сверкающий инеем, с ледяными скульптурами и медленно падающими снежинками, и ей до сих пор казалось, что это было волшебно. Она мельком увидела этот зал, и этого хватило бы, чтобы сказать очень эмоциональное «вау». А ему, видите ли, не понравилось.  Но весь сарказм письма, все его колкости, они были лишь рамкой. А в центре, как ни прячь, был вопрос о ней. О том, смогла ли она добраться. Всё ли в норме. И Лина, стоя в прихожей с конвертом в руках, прибывала в шоке. В этот момент по лестнице спустился Джейк. Он был уже одет и, застёгивая на ходу куртку, громко спросил: — Ну что, поехали? Я готов. Он осёкся, увидев лицо сестры. — Что такое? — Джейк нахмурился и кивнул на письмо. — Опять плохие новости? Лина покачала головой. Она быстро сунула письмо обратно в конверт. — Да ничего. Просто знакомый из Хогвартса написал. Спросил, как я добралась, как семья. Джейк приподнял брови и сложил руки на груди. — Знакомый? То есть ты в панике вылетаешь из замка, поднимаешь на уши директора, а теперь какой-то «знакомый» интересуется, как ты доехала? — он усмехнулся. — И что это за знакомый такой заботливый? — Просто... один парень. Мы с ним когда-то проект вместе делали. — «Один парень», — повторил Джейк с нарочитой задумчивостью. — «Делали проект». Ага. Ну-ну. — Джейк! — Лина возмущённо уставилась на него. — Ты опять? — А что я? — Джейк поднял руки в притворной капитуляции. — Я вообще молчу. Просто интересно: вчера ты рассказывала про Роджера, который тебя на бал позвал, а сегодня уже письма от каких-то других «парней с проектов». У тебя там что, целая очередь? — Джейк! — теперь уже возмутилась мама, которая до этого молча наблюдала за сценой, стоя в дверях кухни. Она вытирала руки полотенцем и смотрела на сына со смесью строгости и смеха. — Оставь сестру в покое. — Да я ничего такого, — Джейк пожал плечами с самым невинным видом. — Просто проявляю братскую заботу. Должен же я убедиться, что с моей младшей сестрой всё в порядке, пока она там, в своём замке, среди всех этих... волшебников. Мама подошла ближе и мягко положила руку на плечо Лины. Её взгляд был тёплым, понимающим. — Не слушай его. — Она чуть наклонилась, заглядывая дочери в глаза. — Но раз уж зашёл разговор... кто этот знакомый? Тот, что написал? Лина вздохнула. Она знала этот мамин тон, мягкий, без нажима, но от него невозможно было просто отмахнуться. Мама всегда умела задавать вопросы так, что хотелось на них отвечать. — Его зовут Теодор. Теодор Нотт, — сказала она. — Он... — она запнулась, подбирая слова. — Сложный человек. Мы с ним не очень ладили раньше. Но в последнее время он как-то... изменился. Вчера, когда я бежала к Дамблдору, я с ним столкнулась в коридоре. Он, наверное, понял, что случилось что-то серьёзное. Вот и написал. Спрашивает, всё ли в порядке. — И ты удивлена, — сказала мама. Это был не вопрос. Это была констатация. Лина кивнула. — Очень. Я от него такого не ожидала. Мама помолчала немного, потом мягко улыбнулась. — Знаешь, иногда люди, которые кажутся нам сложными или даже неприятными, просто не умеют показывать то, что чувствуют на самом деле. Может быть, он просто не знает, как это делается. Но то, что он написал, это уже что-то. Это значит, что он подумал о тебе. Что ему не всё равно. — Или он просто любопытный, — вставил Джейк. — Как кошка. — Джейк, — мама метнула в него предупреждающий взгляд. — Молчу-молчу. Лина улыбнулась, глядя на них обоих. Мама, как всегда, нашла нужные слова. А Джейк, как всегда, не мог удержаться от подколок, но делал это так, что злиться на него было невозможно. — Ладно, — сказал Джейк, хлопнув себя по коленям. — Давайте уже поедем к папе. А то пока мы тут разбираем загадочные письма, он там, наверное, уже пытается уговорить медсестёр дать ему газету. А ему пока даже сидеть нельзя. Мама согласно кивнула и начала собираться. Лина убрала письмо в карман куртки, она ещё ответит на него, но позже, когда мысли улягутся. Когда они уже выходили из дома, Джейк придержал дверь и, пропуская сестру вперёд, тихо сказал: — Слушай, этот твой Нотт... он, часом, не слизеринец? Лина замерла на пороге и обернулась с подозрением: — Слизеринец. А что? — Да так, — Джейк широко улыбнулся. — Просто ты в прошлом году рассказывала, что весь Слизерин, сборище уродов. А теперь этот сборище-уродовец пишет тебе письма. Интересная трансформация. — Он, можно сказать, исключение. — Лина закатила глаза, но улыбка всё равно пробилась. — И вообще, не называй их так. Только Малфой. Остальные на стадии рассмотрения. Джейк расхохотался. Мама, которая уже ждала их в машине, выглянула в окно и крикнула: — Эй, заговорщики! Папа ждёт! Они быстро залезли в машину, Лина на заднее сиденье, Джейк за руль, мама рядом с ним, и выехали на заснеженную дорогу. По пути Лина смотрела в окно на проплывающие мимо дома, деревья, засыпанные снегом тротуары и чувствовала странное спокойствие. Впервые за долгое время она не думала ни о связи с Гарри, ни о тайне своего рождения, ни о Турнире. Она была здесь и сейчас. С мамой. С братом. По дороге к папе. И письмо от Нотта, которое лежало в кармане, больше не казалось чем-то необъяснимым. Оно казалось... тёплым. Даже если его автор никогда бы в этом не признался.