Игра без Правил. Том 1: Падение

После того утра в кабинете Тхэгуна, когда Сара сорвалась и вслух выкрикнула то, о чём должна была молчать, их семья начала рассыпаться окончательно. Всё происходило иначе: вязко, нервно, с лихорадочной поспешностью взрослых, которые слишком долго тянули, а потом в какой-то момент поняли, что больше уже нельзя, и начали двигаться так быстро, что детям просто не оставили времени осознать, что именно случилось. Сара до сих пор не могла вспомнить, кто первым сказал, что они уезжают, Катрин или Юнги, да и были ли вообще какие-то нормальные слова. В памяти остался не разговор, а сплошное движение: дверцы шкафов, которые то и дело распахивались, шорох пакетов, коробки, чужие шаги по дому, голоса, обрывки фраз, которые она не запомнила, и лицо Тхэгуна, которое она увидела последним, прежде чем за ней закрылась дверь. Он не кричал. Не пытался остановить Катрин, не швырялся угрозами, по крайней мере при детях, и от этого было только тяжелее. Его молчание не успокаивало, а давило сильнее любого скандала. В тот вечер они и правда оставили его одного в доме, который столько лет жил по его правилам, и Сара, уже сидя на заднем сиденье машины рядом с Джиён, никак не могла отделаться от мерзкого чувства, будто сделала что-то непоправимое, хотя головой понимала, что всё непоправимое произошло задолго до неё и уж точно не по её вине. Юнги молча захлопнул багажник, сел вперёд рядом с водителем, Катрин за всю дорогу ни разу не обернулась, и именно тогда Сара впервые по-настоящему поняла: назад они, скорее всего, уже не вернутся. Квартира Катрин, куда они переехали, совсем не походила на временное убежище в том смысле, в каком Сара привыкла представлять себе убежища. Там не было ни тесноты, ни бедности, ни той вынужденной скромности, которую обычно рисует воображение, когда речь заходит о побеге из дома. Это были большие апартаменты в дорогом районе Сеула, с окнами в пол, светлым камнем на кухне, тяжёлыми портьерами, мягкими коврами и длинной гостиной, где по вечерам за стеклом медленно зажигались огни города. Спальни были просторными, красивыми, тихими, но именно тишины в них было почему-то больше, чем уюта. Всё вокруг выглядело слишком дорогим и безупречным, чтобы казаться настоящим спасением, и в первые дни Сара не могла отделаться от странного ощущения, будто их не перевезли, а просто очень аккуратно переставили в другую декорацию, где нужно переждать очередной семейный кризис, а потом вернуться к прежней жизни. Только чем дольше они там жили, тем яснее становилось: это не пауза, не каприз Катрин и не очередная сцена перед примирением. Это и была их новая реальность, какой бы шаткой она ни казалась. Большую часть вещей Катрин собрала ещё до суда, будто готовилась к этому шагу давно, просто молчала до последнего. Коробки стояли вдоль стен не день и не два, а неделями, шкафы постепенно пустели, из комнат исчезали знакомые мелочи, и сама квартира, несмотря на дорогую отделку и размеры, всё равно оставалась пространством людей, живущих на чемоданах. Не в ожидании новоселья, а в ожидании решения суда, звонка адвоката, новой бумаги или нового удара. Июль в Сеуле только начался, а вместе с ним пришла та тяжёлая, липкая духота, от которой даже дорогая квартира с идеально настроенными кондиционерами не спасала до конца. Воздух за окнами стоял плотный, влажный, серое небо то висело низко и тяжело, то вдруг разражалось ливнем, будто город кто-то резко переворачивал под душ. После дождя асфальт блестел, как чёрное стекло, машины шли по мокрым улицам с шипящим звуком, а в доме оставался тот странный летний запах сырости, ткани и холодного кондиционерного воздуха. Сара не любила это время года даже раньше, а теперь июльская влажность только сильнее действовала на нервы: одежда липла к телу, волосы бесили, голова постоянно казалась тяжёлой, и от этого всё вокруг раздражало ещё сильнее. Юнги в те недели почти не говорил о том, что чувствует сам, и, наверное, именно поэтому Сара так остро замечала всё остальное. Он как-то незаметно занял то место, которое в их доме всегда считалось взрослым и мужским, только, в отличие от Тхэгуна, не пытался давить на всех одним присутствием и не строил из себя главу семьи. Он просто делал то, что было нужно. Ездил с Катрин к адвокатам, разбирался с документами, следил, чтобы дома была еда, забирал у Джиён истерики до того, как они докатывались до матери, потому что видел, в каком состоянии та возвращается после очередного заседания. Он мог среди ночи встать, если слышал, что Джиён плачет в своей комнате, мог без лишних слов сварить ей какао, усадить рядом на диван, включить мультик, а утром, не выспавшись и ни разу не пожаловавшись, снова уехать с Катрин в суд или в офис Кихёна. С Сарой он вёл себя иначе, потому что прекрасно понимал: её не отвлечёшь какао и мультиками. Иногда она просыпалась под утро и находила на кухонном столе кружку чая, оставленную для неё, или тарелку с едой, к которой она так и не притронулась вечером, потому что кусок не лез в горло. Иногда он просто садился рядом, если видел, что она опять сидит в темноте с телефоном в руках и делает вид, будто что-то читает, хотя на самом деле уже который раз открывает один и тот же чат или просто смотрит в пустой экран. Он не вытягивал из неё разговор силой, не разговаривал с той нарочито мягкой взрослой осторожностью, от которой хотелось только хлопнуть дверью, но и не делал вид, будто ничего не происходит. Если Сара срывалась, огрызалась, отказывалась есть или отвечать матери, Юнги обычно принимал удар на себя: переводил разговор, выводил Джиён из комнаты, приносил Саре воду и оставлял её одну ровно настолько, чтобы она не почувствовала себя брошенной. Катрин в эти недели держалась так, будто распад собственной жизни можно пережить на одной только силе воли, правильной осанке и холодном выражении лица. Сара не раз ловила себя на мысли, что если бы не Юнги, их новая квартира давно перестала бы быть хоть сколько-нибудь безопасным местом и превратилась бы в пространство, где все просто молча разваливаются по разным углам, стараясь лишний раз не смотреть друг на друга. С Чжухоном всё оказалось сложнее. Наверное, именно потому, что после переезда он не исчез совсем, но и рядом уже не остался так, как был раньше. В доме Тхэгуна он был частью повседневности, и Сара привыкла к нему почти так же естественно, как к собственному брату, к его шагам в коридоре, к спокойному голосу, к этому раздражающему «мелкая», которым он называл её с таким невозмутимым видом, будто имел на это официальное право. В первые дни после переезда он несколько раз приезжал в квартиру Катрин вместе с людьми, помогавшими перевезти вещи, и эти короткие визиты мучили Сару, пожалуй, даже сильнее, чем если бы он не появлялся вовсе. Он заносил коробки, перебрасывался с Юнги парой фраз, выслушивал сухие указания Катрин, иногда задерживался на кухне дольше, чем требовалось, будто проверяя, всё ли у них в порядке, а однажды, проходя мимо Сары, сидевшей на полу среди полураспакованных пакетов, просто положил рядом с ней пакетик кокосовых конфет и привычно бросил: — Не смотри так, мелкая. Сказано это было тем самым тоном, где насмешка всегда странным образом мешалась с заботой, и именно из-за этого Саре тогда захотелось то ли расплакаться, то ли швырнуть эти конфеты ему в спину. Она, конечно, ничего не сделала. Только дождалась, пока он выйдет из комнаты, а потом долго сидела с этим дурацким пакетиком в руках и злилась от одной мысли, что он может вести себя так спокойно, будто между ними ничего не изменилось, хотя изменилось уже вообще всё. Но довольно быстро даже эти короткие появления почти сошли на нет. После переезда Сара перестала видеть Чжухона в быту, и между ними остались только редкие, неловкие пересечения, чаще всего связанные с делами взрослых, а не с ними самими. На судебные заседания, когда присутствие детей действительно было нужно, они ездили не с ним, а с Катрин, обычно в одной машине, молча, с одинаково напряжёнными лицами, и сама дорога туда казалась Саре отдельным испытанием. Юнги сидел впереди рядом с водителем, Катрин просматривала какие-то бумаги или просто смотрела в окно так, будто мысленно уже находилась не в машине, а в зале суда, а Сара с Джиён оставались сзади, каждая в своём молчании. Иногда уже в коридоре суда Сара замечала Чжухона рядом с людьми Тхэгуна или просто в стороне, слишком собранного и чужого в этой новой обстановке, и всякий раз ей приходилось заново привыкать к мысли, что теперь он принадлежит той части её жизни, из которой её уже почти вычеркнули. Они всё ещё могли обменяться парой фраз, если случайно оставались без взрослых хотя бы на минуту. Он по-прежнему мог спросить, ела ли она вообще сегодня что-нибудь, или раздражённо отобрать у неё пустой стаканчик кофе со словами, что в её возрасте на одном кофе и злости далеко не уедешь. Но в этих разговорах уже появилась пауза, которой раньше не было. Сара чувствовала её почти физически, как ступеньку в темноте, о которую всё равно спотыкаешься, даже если знаешь, что она там. Суды тянулись дольше, чем ей вообще казалось возможным, и от этого вся жизнь будто слиплась в одну длинную душную неделю, хотя на самом деле прошёл почти месяц. Взрослые говорили о сроках, условиях, разделе имущества, правах, опеке так, словно речь шла не о семье, а о какой-то особенно мерзкой деловой сделке, и Сара постепенно начала ненавидеть сам звук юридических формулировок. За ними не оставалось места ни стыду, ни страху, ни тому отвратительному ощущению, когда понимаешь, что весь город, наверное, уже обсуждает ваш развод, просто тебе пока не пришлось услышать это в лицо. Она слишком хорошо знала, как устроен их мир, и слишком хорошо понимала, как быстро слухи расходятся по частным школам, родительским чатам, чужим кухням, офисам и благотворительным вечерам, где за чашкой кофе с одинаково участливыми голосами обсуждают провалы чужих семей. Её почти физически мутило от мысли, что об этом узнают одноклассники, что кто-то начнёт шептаться за спиной, жалеть её или, что ещё хуже, с удовольствием смаковать подробности. Но к тому времени уже начались летние каникулы, и, возможно, только это спасло её от окончательного срыва. Она всё равно проверяла телефон чаще, чем нужно, с болезненной настороженностью открывала школьные чаты и сторис, вчитывалась в любые косые фразы, будто заранее ждала удара, и каждый раз чувствовала, как внутри холодеет от одной мысли, что теперь станет одной из тех девочек, о чьей семье говорят вполголоса, но с явным интересом и почти никогда без удовольствия. И именно в эти дни ей особенно часто вспоминался Хосок. Когда-то, задолго до того, как их собственная семья окончательно пошла ко дну, Сара слишком внимательно наблюдала за тем, что произошло с ним после развода его родителей. Тогда она была младше и, возможно, не могла до конца объяснить себе, почему ей так тяжело на это смотреть, но видела достаточно, чтобы испугаться. Видела, как быстро в школе меняется отношение к человеку, стоит его семье потерять безупречную оболочку. Как исчезают дорогие вещи, как шёпот за спиной становится громче, как вчерашняя симпатия превращается в жалость или, ещё хуже, в презрение, если статус перестаёт защищать тебя от чужого любопытства. Сара была близка с Хосоком, любила его по-своему, тянулась к нему, скучала после его отъезда в Америку, но это не отменяло другого, куда более стыдного и потому ещё более сильного чувства: она отчаянно боялась однажды оказаться на его месте. Не только в смысле семейной боли. Не только в смысле развода родителей как личной трагедии. Её пугало именно то унизительное подростковое измерение, в котором чужая беда быстро перестаёт быть бедой и превращается в ярлык, который окружающие с ленивым любопытством примеряют на тебя, как будто это ещё одна школьная сплетня, а не жизнь, которая у тебя рушится. Последние четыре года в их доме и без того всё держалось на честном слове. Ссоры родителей случались слишком часто, Тхэгун давил, унижал, Катрин замыкалась в себе, и Сара уже тогда жила с тревожным ощущением, что однажды их идеальная семья треснет у всех на глазах. Но потом умер Инсоп, и после его смерти Тхэгун с Катрин, будто сговорившись, начали играть в нормальную семью ещё старательнее, чем раньше. Они не стали ближе, не перестали ранить друг друга, но фасад снова был поднят, и Сара, как бы ни злилась, как бы ни чувствовала фальшь, всё равно вцепилась в эту иллюзию обеими руками, потому что альтернатива была слишком страшной. И, наверное, именно поэтому настоящий развод ударил по ней так сильно: не как внезапная катастрофа, а как худший сценарий, которого она боялась годами и всё равно до последнего надеялась избежать. Её день рождения пришёлся на самый тяжёлый период этой бесконечной судебной тягомотины, и позже Сара не могла вспомнить ни одного нормального поздравления, ни одного спокойного часа, который в тот день принадлежал бы только ей. В середине июля ей исполнилось пятнадцать, но сам этот факт почти ничего не значил, потому что день с самого утра был испорчен не каким-то одним скандалом, а общим ощущением усталости, чужой занятости и напряжения, в которое ей даже неловко было встраивать собственную обиду. Катрин с утра разговаривала с Кихёном, потом куда-то уехала, Юнги почти насильно заставил Сару хотя бы съесть кусок тоста, Джиён плакала из-за какой-то ерунды, хотя на самом деле просто чувствовала общее состояние дома, а сама Сара всё утро ловила себя на глупой, почти детской мысли, что в любой другой год этот день выглядел бы совсем иначе, и от этого становилось только хуже. Она поехала с матерью в суд в платье, которое вообще-то выбирала не для заседания, а потому что хотела хотя бы в собственный день рождения выглядеть не так, будто её только что вытащили из чужой катастрофы. Уже к обеду ей хотелось содрать с себя эту ткань вместе с кожей. На улице стояла липкая жара, из-за которой даже несколько минут между машиной и зданием суда хватало, чтобы почувствовать себя мокрой и раздражённой, а внутри работали кондиционеры, от которых по рукам тут же бежали мурашки. В коридорах пахло кофе, бумагой, дорогим парфюмом и чужими разговорами, и именно там Сара впервые особенно ясно заметила то, чего раньше не хотела признавать: рядом с Кихёном Катрин выглядела иначе. Не счастливой, нет. Это было бы слишком громким и слишком ранним словом для женщины, которая в тот момент делила с мужем детей, жизнь и годы унижения по папкам и юридическим формулировкам. Но всё же другой. Кихён не делал ничего показного, не прикасался к ней без необходимости, не говорил лишнего. Он просто был рядом так, как, кажется, рядом с Катрин уже очень давно никто не был: вовремя подавал воду, тихо что-то объяснял, прикрывал собой от ненужных разговоров, замечал её усталость раньше, чем она успевала спрятать её за своим безупречным лицом. И рядом с ним Катрин на несколько секунд переставала выглядеть женщиной, которая держится только на упрямстве. Сара смотрела на это с тяжёлым, неприятным чувством, в котором смешались облегчение, раздражение, вина и что-то, очень похожее на ревность. Не потому, что ей был нужен Кихён и не потому, что она не хотела матери счастья, а потому, что всё вокруг и так менялось слишком быстро, и даже Катрин, казавшаяся последней неподвижной точкой в её разваливающемся мире, вдруг начинала принадлежать не только ей и Джиён. В тот же день, уже ближе к вечеру, когда они вернулись домой вымотанные, злые и почти не способные разговаривать друг с другом без риска сорваться, Сара увидела на экране телефона сообщение от V, пришедшее ещё днём. Ничего особенного, всего несколько строк, обычное напоминание о том, что где-то за пределами этого душного, вязкого месяца, захлебнувшегося в бумагах, судах и взаимной ненависти, всё ещё существует другая жизнь, в которой люди пишут друг другу просто так, спрашивают, как дела, скидывают музыку и даже не подозревают, что твой день рождения закончился не свечами, не тортом и не подарками, а чужими адвокатами, дрожащими руками матери и ощущением, будто тебя медленно стирают из собственной жизни. Сара тогда так и не ответила. Телефон остался лежать экраном вниз, потом сообщение утонуло под новыми уведомлениями, звонками, напоминаниями, под школьными чатами, которые она открывала с неприятным холодком под рёбрами, заранее не зная, чего боится больше: насмешек или жалости. Чжухона в те дни она тоже видела, но всё реже, и, пожалуй, именно это мучило сильнее, чем если бы между ними случилась одна нормальная финальная сцена, после которой можно было бы хотя бы делать вид, что всё закончилось. Гораздо проще было бы пережить один большой разрыв, одну последнюю встречу, один честный разговор, после которого остаётся только злиться или скучать, но уже не ждать. Вместо этого у них были короткие пересечения, обрывки фраз, случайные взгляды, его привычное «мелкая», сказанное всё тем же голосом, от которого внутри у неё болезненно сжималось что-то слишком живое и слишком неуместное, и это почти физическое ощущение расстояния, которое растёт между ними день за днём, хотя никто не произносит вслух ни одного окончательного слова. Иногда он появлялся в здании суда, иногда привозил какие-то бумаги для людей Тхэгуна, иногда помогал с последними вещами, которые Катрин всё же решила вывезти из дома позже, и всякий раз Сара ловила себя на том, что следит за ним слишком внимательно, будто по мелочам, по походке, по тону, по тому, как он смотрит или, наоборот, не смотрит в её сторону, можно будет понять что-то важное, чего он всё равно никогда не скажет вслух. Но Чжухон, кажется, и сам держал эту дистанцию сознательно, не обрывая связь совсем, но и не позволяя ей снова стать прежней, и от этого всё ощущалось только безнадёжнее. Он всё ещё мог принести ей кокосовые конфеты, мог привычно щёлкнуть по лбу, если она особенно зло огрызалась, мог сухо заметить, что с таким лицом её нельзя выпускать к людям, потому что она распугает даже судей, и именно эти мелочи били больнее всего, потому что в них ещё жила старая близость, а девать её теперь было уже некуда. Когда решение суда наконец стало окончательным, Сара не почувствовала облегчения. К этому моменту она была слишком вымотана ожиданием, страхом, бессонными ночами и постоянным внутренним напряжением, чтобы внутри осталось хоть что-то, способное правильно отреагировать на новость, которую они все так долго ждали. Она знала только одно: скоро они улетят. Не потому, что Катрин вдруг захотелось сбежать, и не потому, что Тхэгун великодушно отпустил их, а потому что всё это было решено ещё задолго до финальной точки, выбито Кихёном, выстрадано Катрин, вымолено бессонными разговорами, переговорами, компромиссами и тем унизительным количеством чужих взглядов, которое им всем пришлось на себя принять. Юнги ехал с ними не как ребёнок, которого просто берут за руку и увозят вместе с матерью, а потому что сам так решил, и Сара почему-то особенно остро чувствовала эту разницу. Он уже сделал свой выбор, встал рядом с Катрин, принял на себя слишком многое и ни разу не позволил себе сломаться у них на глазах, а она всё ещё металась внутри между злостью на Тхэгуна, жалостью к матери, тоской по Чжухону, обидой на весь мир и тупым, почти детским ужасом от мысли, что теперь их фамилия будет звучать в чужих разговорах совсем иначе. К моменту вылета в квартире Катрин стало ещё тише. Коробок стало меньше, вещей тоже, Джиён устала плакать и будто притихла просто от изнеможения, Катрин окончательно собралась в ту пугающую, ледяную версию себя, которая появляется у людей, когда они понимают, что если дадут себе рассыпаться сейчас, потом уже не соберутся, а Юнги продолжал делать всё то же, что делал с первого дня: проверял документы, созванивался с водителем, следил за багажом, напоминал Джиён, где её игрушка, приносил Саре кофе, хотя знал, что она почти наверняка не выпьет и половины, и при этом умудрялся выглядеть так, будто всё это даётся ему без особого труда. Только Сара, слишком хорошо его знавшая, видела, как он иногда замирает у окна на несколько лишних секунд или слишком долго трёт ладонью переносицу, когда думает, что на него никто не смотрит. Она не сказала ему тогда спасибо и вообще почти ничего не сказала, кроме какой-то ерунды по дороге в аэропорт, но именно в эти недели впервые по-настоящему поняла, что если их семья и не развалилась окончательно, то только потому, что Юнги, едва успев дорасти до возраста, когда нормальные люди ещё живут для себя, вдруг стал опорой сразу для трёх женщин, каждая из которых по-своему тонула и не умела просить о помощи. И, наверное, именно поэтому позже, вспоминая тот месяц, Сара думала не о каком-то одном дне, не о той сцене в кабинете, не о конкретном судебном заседании и даже не об аэропорте, а о длинном, изматывающем промежутке между криком и отъездом, когда её прежняя жизнь распадалась не эффектно и не красиво, а медленно, почти буднично, через коробки у стен, поездки в суд, молчание матери, усталые руки Юнги, кокосовые конфеты, брошенные рядом с ней на пол, и редкое, уже почти чужое «мелкая», в котором всё ещё слышалось слишком много прошлого, чтобы она могла вспоминать его без боли. В день вылета Сара проснулась ещё до того, как зазвонил телефон, и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок и не понимая, почему в квартире так тихо. Потом всё навалилось обратно разом: чемоданы у стены, вчерашняя суета, папка с документами на кухне, Джиён, которая опять плакала перед сном, мать с таким лицом, будто если сейчас кто-то тронет её хоть словом, она просто рассыплется, и Юнги, который до поздней ночи что-то проверял, складывал, кому-то писал, а утром всё равно встал раньше всех, как будто вообще не ложился. Сара повернулась на бок, натянула одеяло выше и ещё с минуту смотрела в стену, тупо, без мыслей, просто потому, что если встать, день начнётся по-настоящему, а пока она лежит, можно хотя бы делать вид, что ничего ещё не случилось. Что они не уезжают, что самолёт не сегодня, что можно ещё чуть-чуть потянуть, ещё немного побыть здесь, в этой комнате, в этой квартире, где всё уже и так было чужим, но хотя бы знакомым. На кухне уже горел свет. Юнги стоял у стола в футболке и чёрных спортивных штанах, с растрёпанными после сна волосами, и закрывал один из контейнеров, которые Катрин собрала в дорогу, потому что Джиён в аэропортах почти ничего не ела, а потом обязательно начинала капризничать, что хочет именно это и именно сейчас. Он обернулся, когда Сара вошла, скользнул по ней взглядом, сразу заметил, что она даже не умылась, не переоделась и вообще выглядит так, будто собирается лечь обратно, но вместо нотаций только кивнул на холодильник. — Хоть воды выпей. Или сок. Если опять поедешь голодная, тебя в дороге снова начнёт мутить. Сама мысль о еде вызвала у Сары раздражение. Ей не хотелось ни есть, ни разговаривать, ни вообще слушать, что ей сейчас полезно, а что нет, но сил огрызаться не было, и она просто молча открыла холодильник, достала маленькую бутылку воды и прислонилась бедром к стойке. Катрин уже была собрана, в светлой рубашке, с убранными волосами и тем слишком спокойным лицом, которое Сара в последние недели ненавидела больше всего, потому что именно оно значило: мать опять держится из последних сил и нормально поговорить с ней всё равно не получится. Джиён сидела в гостиной с игрушкой на коленях, в пижаме, с опухшими глазами, и выглядела так, будто её вот-вот снова прорвёт, если кто-то просто напомнит, что пора обуваться. Никто не говорил ничего важного, и от этого было только хуже. Сара почти ждала, что утром всё-таки случится какой-нибудь скандал, что Катрин сорвётся, или Джиён устроит истерику, или хотя бы Юнги устанет делать вид, будто это обычный перелёт, но вместо этого всё шло слишком тихо, слишком собрано, как будто они не уезжали из собственной жизни, а просто собирались на каникулы, и именно эта фальшивая нормальность бесила её сильнее всего. Юнги проверял паспорта, зарядки, билеты, что-то перекладывал в ручную кладь, просил Джиён не тащить с собой половину комнаты, а Катрин говорила водителю, во сколько подъехать, и параллельно отвечала кому-то в телефоне. Сара стояла посреди всего этого и чувствовала себя лишней, потому что ей ничего не поручали, ничего не спрашивали, от неё не требовалось вообще ничего, кроме как вовремя одеться и не потерять документы. Даже злиться нормально не получалось, потому что все и так были на пределе, и если бы она сейчас сорвалась, это выглядело бы уже не как протест, а как ещё одна проблема, которую Юнги придётся быстро решить, пока Катрин занята чем-то другим. В машине было душно, несмотря на кондиционер, и Сара почти сразу пожалела, что надела толстовку поверх футболки, но снимать её не стала, потому что без неё чувствовала себя слишком голой и слишком заметной. Джиён сначала ныла, что ей неудобно, потом притихла и прижалась к окну, Катрин сидела впереди рядом с водителем, выпрямившись так, будто спиной держала не сиденье, а целый дом, который всё ещё пыталась не дать ему рухнуть окончательно, а Юнги время от времени оборачивался назад, проверяя то Джиён, то Сару, не нужно ли им что-то, и от этого у Сары только сильнее сжималось в груди. Она смотрела в окно на знакомые улицы и злилась на всё подряд: на пробки, на людей с кофе в руках, которые спокойно шли по своим делам, как будто в мире ничего не случилось, на солнце, которое било в стекло слишком ярко, на телефон в кармане, который молчал, хотя Сара уже несколько раз успела проверить, не пропустила ли сообщение. Ей было стыдно даже перед самой собой за то, что она всё ещё ждёт именно этого, но ничего поделать с собой она не могла. Чжухон мог не писать, мог вообще не приехать, мог сделать вид, что это его не касается, и, наверное, имел на это полное право, но от одной мысли, что всё закончится вот так, без него, у Сары внутри поднималась такая тупая, детская обида, что хотелось ударить кулаком в стекло просто чтобы хоть как-то выпустить её наружу. В аэропорту всё окончательно стало похоже на что-то чужое и дурацкое. Слишком много света, слишком много людей, чемоданов, чужих голосов, запаха кофе, еды и духов, слишком много обычной жизни вокруг, в которой никому не было дела до того, что Сара сейчас улетает, возможно, навсегда, и оставляет здесь всё, что вообще у неё было. Кихён уже ждал их у входа, и Сара, увидев его рядом с матерью, опять почувствовала ту самую смесь раздражения и вины, которую не могла толком объяснить даже себе. Он помогал, разбирался с документами, быстро решал всё, что нужно было решить, и Сара понимала, что без него всё это было бы ещё хуже, ещё дольше, ещё грязнее, но легче от этого не становилось. В последние недели она слишком часто замечала, как мать смотрит на него, не как на чужого человека, а как на кого-то, рядом с кем можно хотя бы на минуту выдохнуть, и именно это почему-то цепляло сильнее, чем должно было. Не потому, что Сара не хотела, чтобы Катрин стало легче, а потому, что всё вокруг и так менялось слишком быстро, и мысль, что у матери теперь есть кто-то ещё, кроме них, раздражала почти так же сильно, как мысль, что отец остался в прошлом. Пока Кихён и Катрин разбирались с багажом и билетами, Юнги ушёл за водой для Джиён, а сама Джиён уже начинала хныкать от жары и усталости, Сара отошла чуть в сторону, достала телефон и снова проверила экран, хотя понимала, что это уже жалко. Ничего. Ни от него, ни вообще от кого-то, чьё сообщение сейчас могло бы иметь значение. Она уже собиралась сунуть телефон обратно в карман, когда заметила знакомую фигуру чуть дальше, у кофейни, и в первый момент даже не поверила, что это действительно он. Чжухон стоял, засунув одну руку в карман, с бумажным пакетом в другой, и выглядел так спокойно, будто не в аэропорт приехал провожать её в другую страну, а просто заехал по делам и заодно решил посмотреть, как она будет беситься. Сара замерла, уставившись на него, и сразу почувствовала, как где-то под рёбрами неприятно кольнуло. От облегчения, от злости, от того, что он всё-таки пришёл, и от обиды тоже, потому что за всё это время мог бы хотя бы написать, если уж собирался появиться вот так в последний момент. Он подошёл сам, как будто не видел ничего странного в том, что они разговаривают посреди аэропорта, пока её семья оформляет вылет в Америку, и остановился прямо перед ней, окинув взглядом с головы до ног так, будто сейчас обязательно скажет что-нибудь гадкое про её лицо, волосы или одежду. — Ты чего такая мрачная, мелкая? — спросил он, протягивая пакет. — Тебя не в тюрьму отправляют. Сара взяла пакет машинально и сразу поняла по весу, что там. Кокосовые конфеты. Те самые. От этого стало только хуже, потому что если бы он пришёл с пустыми руками, если бы просто кивнул издалека или бросил дежурное «удачи», держаться было бы куда легче. А так он снова вёл себя так, будто всё по-прежнему, будто можно вот так сунуть ей конфеты, назвать мелкой, задеть за живое и уйти, и ничего внутри после этого не перекосит. — Очень смешно, — буркнула Сара, стараясь не смотреть ему в глаза. — Спасибо, наверное. — Надо же. Даже спасибо умеешь говорить. — Не начинай. — А то что? Прямо тут расплачешься? Она вскинула на него взгляд так резко, что он едва заметно усмехнулся, и именно эта усмешка окончательно её добила. Сара и так держалась из последних сил с самого утра, а тут ещё он стоял напротив такой привычный, такой нормальный, как будто не было всех этих недель, суда, переезда, коробок и как будто она не уезжала сейчас чёрт знает куда. Ей хотелось одновременно ударить его этим пакетом по груди и вцепиться в рукав, чтобы он никуда не уходил. — Я тебя ненавижу, — выдохнула она тихо, сама не очень понимая, зачем это сказала. Чжухон только фыркнул, наклонился чуть ближе и легко щёлкнул её по лбу, совсем как раньше. — Врать ты так и не научилась, мелкая. Сара тут же отвернулась, потому что глаза защипало слишком быстро и слишком глупо. Только этого не хватало, разреветься перед ним посреди аэропорта, как маленькая. Она сжала ручки пакета так сильно, что бумага тихо затрещала, и уставилась куда-то в сторону стойки регистрации, делая вид, будто её внезапно очень заинтересовало чужое табло вылетов. Чжухон, к счастью, не стал лезть дальше и не начал говорить ничего такого, от чего стало бы только хуже. Несколько секунд он просто молчал, потом уже тише, без привычной насмешки, сказал: — Смотри там, не устраивай матери весёлую жизнь. И Юнги тоже. Он и так за вас всех скоро поседеет. От этой фразы у Сары в горле встал ком ещё сильнее, потому что в ней уже слышалось прощание, нормальное, взрослое, без шуток, а к такому она была не готова. Она кивнула, так и не поворачиваясь к нему полностью, и только когда Катрин позвала её по имени, а Юнги вернулся с бутылками воды и Джиён, вцепившейся ему в руку, заставила себя посмотреть на Чжухона ещё раз. Он стоял всё там же, с тем же спокойным лицом, и от этого было особенно обидно. Ей хотелось, чтобы ему тоже было плохо. Не чуть-чуть грустно, не просто неловко, а по-настоящему плохо, так же, как ей, чтобы потом не сидеть в самолёте с этим мерзким ощущением, что только она одна воспринимает всё как конец света. Но по его лицу ничего нельзя было понять, и это бесило до слёз. Уже перед тем как идти к контролю, Сара всё-таки задержалась на полсекунды, словно ждала, что он скажет что-то ещё, что-то важное, за что потом можно будет держаться, но Чжухон только посмотрел на неё и коротко кивнул, совсем не по-взрослому серьёзно, а как-то по-своему, будто говорил: давай, иди уже, не заставляй меня торчать тут дольше, чем нужно. И почему-то именно это оказалось хуже любых красивых слов. Дальше всё пошло слишком быстро. Контроль, рамки, лотки, документы, люди вокруг, голос Джиён, которая устала и начала хныкать, Юнги, пытающийся одновременно не потерять её, сумки и посадочные, Катрин с её непроницаемым лицом, от которого Саре хотелось то ли встряхнуть её, то ли самой куда-нибудь спрятаться. Она двигалась вместе со всеми как на автомате, почти ничего не запоминая, только иногда на секунду оборачиваясь, хотя уже не могла видеть Чжухона из-за людей и стеклянных перегородок. В самолёте, когда они наконец сели на свои места, Сара открыла пакет с конфетами и только тогда заметила сверху жвачку с персиковым вкусом, ту самую, которую Чжухон покупал ей раньше, если после школы она сидела с надутым лицом и отказывалась разговаривать. От этого стало совсем паршиво. Она быстро сунула жвачку обратно, отвернулась к окну и уткнулась лбом в стекло, потому что если бы сейчас кто-то из них, особенно Юнги, посмотрел на неё слишком внимательно, она бы точно не выдержала. Когда самолёт начал выруливать на взлётную полосу, Джиён уже дремала у Катрин на плече, вымотанная дорогой и нервами, Юнги сидел рядом с закрытыми глазами, хотя Сара прекрасно знала, что он не спит, а просто пытается хотя бы десять минут ни о чём не думать, и только мать смотрела прямо перед собой, не шевелясь, как будто боялась, что если сейчас даст себе слабину, то уже не соберётся обратно. Сара сидела у окна и чувствовала только одну огромную, тяжёлую усталость. Не красивую грусть, не взрослое понимание того, что жизнь меняется, а именно тупую усталость от последних недель, от судов, от переезда, от разговоров шёпотом за закрытыми дверями, от страха, что кто-то в школе всё узнает, от своего дурацкого дня рождения, который превратился в очередной кошмар, и от того, что даже попрощаться нормально у неё не получилось. Когда самолёт оторвался от земли, она не почувствовала почти ничего, кроме того, что внутри стало совсем пусто. Сеул медленно уходил вниз, превращаясь в светлые пятна за стеклом, а Сара смотрела на них и думала только о том, чего не успела. Не успела толком разозлиться на отца. Не успела перестать злиться на мать. Не успела сказать Юнги спасибо хотя бы за половину того, что он делал все эти недели. Не успела понять, ненавидит ли она Чжухона за это его спокойствие или, наоборот, именно за него и держалась до последнего. Она всё-таки заплакала, но тихо, беззвучно, просто потому, что сил держать лицо уже не осталось. Отвернулась к окну, натянула рукав толстовки на ладонь и быстро вытерла глаза, надеясь, что никто не заметит, хотя Юнги, наверное, всё равно заметил бы даже с закрытыми глазами. Просто на этот раз сделал вид, что нет, и Сара была благодарна ему именно за это. За то, что он не полез, не начал утешать, не сказал ничего вроде «всё будет хорошо», потому что сейчас это прозвучало бы почти издевательски. Самолёт набирал высоту, Джиён сопела у матери на плече, за стеклом уже почти ничего нельзя было разглядеть, а Сара сидела, сжимая в руках пакет с кокосовыми конфетами, и думала только о том, что пятнадцать лет, оказывается, вообще не спасают от ощущения, будто тебя просто выдернули из собственной жизни и увезли куда-то, где всё будет чужим, даже если все вокруг делают вид, что это начало чего-то нового.