Игра без Правил. Том 1: Падение

ЛИ МИНХЁК, ЛОС-АНДЖЕЛЕС, США Утро не принесло спокойствия. Минхёк почти не спал, всю ночь ворочаясь в постели и без конца листая новостные сводки в интернете. Со смерти председателя прошло почти два месяца, но по ощущениям будто несколько лет, слишком многое изменилось за это время, и хуже всего было то, что перемены ещё даже не начали принимать окончательную форму. Когда на небе появились первые лучи солнца, он медленно поднялся с кровати, принял холодный душ, накинул свободную домашнюю одежду и направился на кухню сварить себе крепкий кофе. Казалось, привычная рутина могла хотя бы ненадолго удержать мысли от распада, собрать их в нечто более-менее управляемое, прежде чем день снова начнёт требовать решений. Дом оставался тихим, прислуга ещё не проснулась, и только утренний свет медленно растекался по коридорам и кухне, ложась на столешницы и тёмные поверхности мягкими полосами. Но даже этот свет не приносил ощущения тепла, будто внутри дома всё ещё оставалось что-то застывшее, не до конца живое, застрявшее между вчера и тем, что должно случиться дальше. Он поставил турку на плиту, двигаясь автоматически, почти не следя за процессом, и только когда вода начала нагреваться, позволил себе на секунду остановиться. Мысли всё равно возвращались к одному и тому же, и в какой-то момент он даже не сразу понял, что в кухне он уже не один. — Ты чего это так рано? Голос прозвучал тихо, сонно, и Минхёк на мгновение замер, прежде чем обернуться. В дверном проёме стоял юноша, ещё не до конца проснувшийся, с растрёпанными волосами и усталым взглядом человека, которому приходится жить по расписанию, не оставляющему права на лишний сон. — А ты чего не спишь? Воскресенье же. Даже шести нет. — У меня тхэквондо, забыл? Потом бассейн. Потом история… кажется. — Право, — поправил Минхёк автоматически, почти машинально, возвращаясь к кофе и следя за тем, чтобы он не успел убежать раньше времени. Он снял турку с огня, налил кофе в небольшую фарфоровую чашку и сел за стол, не спеша поднимая взгляд. — Будешь? — Нет. Я до сих пор не понимаю, как ты можешь пить эту гадость. Минхёк усмехнулся, но в этой усмешке не было ни лёгкости, ни желания спорить, скорее привычка, оставшаяся от более простых времён. — Ни дня без дела, как всегда. Сам же говорил. И всё равно не ответил на мой вопрос. Сегодня нет ни встреч, ни выездов, так почему ты не можешь просто выдохнуть? Дело в аресте Рю Минсока? Вопрос прозвучал слишком точно, и на секунду в кухне повисла пауза. Минхёк поднял взгляд, и по его лицу легко было понять, что он не ожидал такой прямоты в это время суток. — Я слышал часть разговора вчера. И новости видел. — Подслушивать нехорошо. — А скрывать всё подряд хорошо? Минхёк медленно выдохнул и сделал глоток кофе, словно пытаясь выиграть несколько секунд у разговора, который явно двигался не в ту сторону, куда ему хотелось бы. — Ты ведь готовишь меня занять место отца. Или думаешь, что я настолько слеп, что ничего не замечаю? Чем дольше вы молчите, тем больше вопросов появляется. Тишина была плотной, почти ощутимой, как давление в закрытом помещении. Юноша взял бутылку воды, открутил крышку и сделал несколько глотков, не отводя взгляда, словно окончательно решая для себя, что назад пути уже не будет. — Я хочу знать правду. Минхёк ничего не ответил. Он только чуть опустил взгляд, а затем рукав домашней одежды предательски сместился вверх, открывая часть тёмного рисунка чуть выше запястья. Клык. Парень заметил его сразу, слишком знакомый символ, чтобы просто проигнорировать. Он видел его раньше, в детстве, на людях рядом с отцом, видел настолько часто, что перестал придавать этому значение, воспринимая как часть той системы, в которой вырос, не задавая вопросов. Минхёк проследил за его взглядом. — Когда я его набивал, мне казалось, что это придаёт мне чести, хотя так оно и было. Слова прозвучали неожиданно для самого Минхёка, и он на мгновение сам будто удивился тому, что сказал это вслух. Взгляд юноши сразу зацепился за него. — У отца он был. У многих рядом с ним тоже. — И ты думаешь, это делает его чем-то хорошим? — Я не знаю, Минхёк. А сейчас что изменилось? Минхёк молчал несколько секунд, глядя в чашку, словно в кофейной гуще можно было найти более точный ответ, чем тот, который он мог позволить себе произнести. — Это не про честь. — Тогда про что? — Про принадлежность. Юноша вновь нахмурился, и это было не раздражение, а попытка понять, за что именно он цепляется всё это время, не имея полной картины. — К семье? — К людям, которые стояли рядом с твоим отцом. — Тогда почему мне нельзя? Минхёк поднял взгляд, и в нём впервые появилось то, что было похоже не на усталость, а на очень чёткое осознание границы, которую нельзя пересечь. — Потому что это не просто знак. — Он сделал паузу. — Некоторые люди по этому знаку могут понять слишком многое. — Какие люди? Минхёк медленно отставил чашку. — Те, которые не задают вопросов. — Ещё одна пауза, тяжелее предыдущей. — И те, у кого на твой счёт могут быть совсем другие планы. Юноша медленно выпрямился, и в его взгляде впервые появилось что-то более острое, чем просто подростковое упрямство. — Если отец всё это предвидел... почему не уехал вместе со мной? Минхёк отвёл взгляд к окну, где солнце уже поднялось выше, заливая кухню ровным светом, который почему-то только сильнее подчёркивал напряжение внутри комнаты. За всё утро ему стало по-настоящему неуютно. Потому что он понял: мальчик, которого столько лет пытались защитить от этого мира, наконец начал задавать вопросы, на которые больше нельзя отвечать привычным «потом».

***

ЧЕ ЁНДЖИН, СЕУЛ, ЮЖНАЯ КОРЕЯ Ёнджин вытерла салфеткой едва заметный след геля с ещё плоского живота и поправила свободную кофту. — Ребёнок развивается хорошо. Прикрепление по задней стенке матки, поэтому на вашем сроке живот может быть совсем незаметен. Не переживайте, это абсолютно нормально. Продолжайте принимать витамины, которые назначил врач, и приходите на следующее УЗИ через пару месяцев. «По этому поводу я как раз и не переживаю», — промелькнуло у неё в голове. Уже стоя в дверях кабинета, она крепче перехватила ручки сумки, вежливо улыбнулась врачу и, поблагодарив, вышла в коридор, неспешно направившись к выходу, где её уже ждала машина. Она по-прежнему не изменяла своему стилю: всё те же каблуки, дорогие костюмы, идеально сидевшие на точёной фигуре. Разве что приталенные блузки уступили место более свободным кофтам. Не потому, что это было необходимо. Живот ещё не был заметен. Просто привычка перестраховываться давно стала частью её характера. Главное, что Хёнвон теперь здесь. Эта мысль позволяла хотя бы немного выдохнуть. Да, он приехал не по собственной воле, а под её давлением, однако Ёнджин слишком хорошо понимала, к чему всё идёт, чтобы оставить компанию на людей, которым не доверяла до конца. В её отсутствие рядом должен находиться человек, способный удержать ситуацию под контролем, и лучшего кандидата, чем собственный сын, она не видела. Тхэгун давно потерял к ней интерес. Сейчас она уже не представляла для него прежней ценности, однако исчезнуть, ничего не объяснив, было бы равносильно смертному приговору. Инвесторы, Япония и чёткий план, сложившийся в её голове ещё в ту злополучную ночь, когда она уехала из отеля два месяца назад, оказались идеальным прикрытием. Инсоп не был первым мужчиной в её жизни. И даже не первой жертвой. Но откуда ему было знать? Не существовало ни единой улики, ни единого свидетеля, ни малейшего намёка, который позволил бы ему докопаться до правды. Предыдущая смерть была признана естественной. Врачи неизменно приходили к одному и тому же выводу, а любые подозрения исчезали ещё до того, как успевали оформиться во что-то большее. Тхэгун? Нет. Даже думать об этом было бессмысленно. Как бы там ни было, теперь Инсопа больше нет, и эту тайну он унёс с собой, напоследок оставив ей весьма своеобразный подарок в виде компромата на Тхэгуна . Возможно, Инсоп действительно любил её. Возможно, в тот вечер он не солгал. Только, к сожалению для него, всё закончилось совсем не так, как он рассчитывал. Исправить что-либо теперь было уже невозможно.

***

Ёнджин даже не стала разуваться и снимать верхнюю одежду. Медленно прошла через кабинет, остановилась у высокого окна и лишь после этого обернулась, скользнув взглядом по сыну. За те месяцы, что они не виделись, он будто стал старше, увереннее, но вместе с этим научился смотреть на неё почти так же, как когда-то смотрел его отец: не доверяя ни одному слову. — Не думал, что ты вернёшься так быстро, — произнёс он, закрывая папку с документами. В голосе не было ни радости, ни раздражения. Скорее усталое любопытство человека, которого слишком поспешно выдернули из привычной жизни. — Если верить твоим словам, Япония должна была стать главным направлением на ближайшие месяцы. Настолько важным и срочным, что ради этого меня фактически заставили прилететь обратно с другого конца света. А теперь вдруг выясняется, что ты никуда не собираешься и решила лично заниматься моим обучением. Не находишь, что одно плохо сочетается с другим? Ёнджин неспешно сняла сумка с плеча, аккуратно положила их рядом с папкой бумаг и только потом позволила себе едва заметную улыбку. — Находить противоречия ты всегда умел быстрее, чем видеть всю картину целиком. Это качество может быть полезным, если однажды научишься не останавливаться на первом выводе. Хёнвон тихо усмехнулся, покачав головой. — Забавно слышать это от человека, который половину жизни строит разговоры так, чтобы никто этой самой картины не увидел. Она не обиделась. Напротив, будто ожидала именно такого ответа. — И всё же ты приехал. — Не по своей воле, хочу заметить. — Разумеется. Желание редко имеет отношение к действительно важным вещам. Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Хёнвон смотрел на мать внимательно, почти изучающе. Когда-то ему казалось, что со временем он научится понимать её хотя бы немного лучше. Теперь же всё чаще возникало ощущение, что чем старше он становится, тем искуснее она прячет настоящие мотивы за спокойными интонациями и безупречно подобранными словами. — Тогда объясни хотя бы одну вещь, — наконец произнёс он, не сводя с неё взгляда. — Если в Японию можно было не торопиться, зачем понадобилось вытаскивать меня из Лондона так, будто от этого зависит чья-то жизнь? Ради нескольких месяцев обучения? Не слишком ли высокая цена за знания, которые спокойно могли подождать до осени? Ёнджин медленно подошла к письменному столу вплотную, кончиками пальцев коснулась его поверхности, словно проверяя, не появилась ли за время её отсутствия хоть одна пылинка. — Ты всё ещё думаешь, что причина всегда бывает одна. — А разве нет? — Нет, Хёнвон. Взрослая жизнь тем и отличается от детской, что в ней редко существует единственный мотив. Иногда приходится принимать решение не потому, что наступил лучший момент, а потому, что следующего может уже не оказаться. Последние слова прозвучали спокойно, почти буднично, но именно они заставили его насторожиться. — Что-то произошло? — Что-то происходит постоянно. Ты просто ещё не привык замечать. Он молчал, ожидая продолжения, однако Ёнджин лишь поправила рукав пиджака и, как ни в чём не бывало, взглянула на часы. — Через полчаса у нас встреча. Хочу показать тебе компанию твоего отца. Если уж ты вернулся, пора перестать смотреть на цифры в отчётах и увидеть, как всё устроено на самом деле. Хёнвон не сдвинулся с места. — Ты снова уходишь от ответа. — Нет. Просто отвечаю не на тот вопрос, который ты задаёшь. Она уже направилась к двери, когда будто что-то вспомнила и, обернувшись через плечо, произнесла тем же ровным, почти заботливым голосом: — Кстати... как поживает твой молодой человек? Хёнвон замер. — Шин Хосок, если не ошибаюсь. — Она произнесла имя без запинки, словно речь шла о человеке, которого знала давно, хотя Хёнвон никогда не называл его иначе, чем Вонхо. — Надеюсь, с ним всё в порядке. Большой город... всякое случается. В этих словах не было ни угрозы, ни намёка. Только искреннее, почти материнское участие. И именно поэтому по спине Хёнвона медленно пробежал холод. Он слишком хорошо знал эту женщину, чтобы считать подобные совпадения случайностью. Ёнджин уже вышла из кабинета, не дожидаясь ответа, а он так и остался стоять посреди комнаты, впервые за долгое время отчётливо понимая простую вещь. Пока у него нет собственных денег, собственной власти и людей, способных защитить тех, кто ему дорог, правила игры будет определять не он. И пока Вонхо оставался в Лондоне, он находился гораздо ближе к Ёнджин, чем к нему самому. Поэтому, как бы сильно ни хотелось спорить, задавать вопросы или пытаться играть против неё, выбора у него пока не было. Ему оставалось лишь сделать вид, что он согласен.

***

МИН САРА, СЕУЛ, ЮЖНАЯ КОРЕЯ Негромкий звон посуды доносился с первого этажа, смешиваясь с привычными звуками большого дома. Где‑то открыли окно, на кухне тихо переговаривались Чеён и Джиён, из кофемашины доносилось едва слышное шипение. Всё шло как обычно — так было каждое буднее утро годами. И только Сара лежала с открытыми глазами и чувствовала: сегодняшний понедельник совсем не такой, как все остальные. Она почти не спала. Стоило закрыть глаза, и память снова швыряла её в тот вечер: яркий свет, громкая музыка, чужой дом, набитый незнакомыми людьми, собственный страх — и лицо Чжухона, появившееся так внезапно, что она не придумала ничего лучше, чем развернуться и убежать. Даже рюкзак бросила. Но страшнее всего оказалось не это. Воскресенье прошло в полном молчании. Чжухон не позвонил, не написал, даже не попытался узнать, добралась ли она домой. Экран телефона ни разу не загорелся его именем, и эта тишина пугала сильнее любого разговора. Сара привела себя в порядок и села на кровать, медленно убрала волосы за спину и, прежде чем спрятать телефон в карман школьного пиджака, снова открыла его. Переписка с Хосоком по‑прежнему обрывалась на её сообщениях: «Ты где?» «Ответь хотя бы одним словом...» «Я переживаю...» Ни одного ответа. Она задержала взгляд на экране, будто надеялась, что от этого что‑то изменится, и уже собиралась погасить дисплей, когда телефон коротко завибрировал. V: «Луна, ты куда пропала?» Сара невольно замерла. В последний раз они разговаривали несколько месяцев назад. Тогда она думала: отвечу позже, когда закончатся экзамены, когда станет спокойнее, когда появится время. А потом случилось слишком многое, чтобы к этому вернуться. Она открыла сообщение, но не успела даже начать печатать. — Сара? Голос Чеён заставил её вздрогнуть. Сара быстро заблокировала телефон и подняла голову. Чеён стояла в приоткрытой двери и внимательно смотрела на неё. Она знала Сару почти всю жизнь и слишком хорошо замечала то, что девушка хотела скрыть. — Уже собралась? — Почти. Чеён помолчала несколько секунд. — Твой отец ждёт тебя в кабинете. Внутри у Сары неприятно сжалось. — Сейчас? — Сейчас. Она коротко кивнула. Спрашивать «зачем» не имело смысла. Спускаясь по лестнице, Сара поймала себя на мысли, что всё это время готовилась к совсем другому разговору. Она боялась встречи с Чжухоном, перебирала в голове десятки оправданий — зачем соврала, почему убежала, почему вообще пошла на ту вечеринку. Каждое звучало одинаково слабо. А теперь — отец. Он никогда не вызывал её к себе перед школой без причины. Чем ближе становился кабинет, тем сильнее росло ощущение, что случилось именно то, чего она боялась с субботней ночи. Он всё рассказал. Другого объяснения просто не было. Подойдя к двери, Сара подняла руку, чтобы постучать, и замерла. Дверь была прикрыта не до конца. Из кабинета доносились приглушённые голоса. — В следующий раз действуйте аккуратнее, — спокойно произнёс Тхэгун. Короткая пауза — и голос Чжухона: — Он уже мёртв. Исправлять всё равно нечего. Фраза резанула слух. Сара не поняла, о ком речь, не поняла, что вообще обсуждают. Но слова намертво застряли в памяти, как будто однажды должны были обрести смысл. Глубоко вдохнув, она осторожно толкнула дверь. Тхэгун первым поднял на неё взгляд. Чуть в стороне от письменного стола, засунув руки в карманы, спокойно стоял Чжухон. Сара тут же опустила глаза. В груди неприятно кольнуло — не хватило смелости даже посмотреть на него. Тхэгун перевёл взгляд на Чжухона. — Подожди снаружи. Нам нужно поговорить. Тот молча кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Проходя мимо Сары, он ничего не сказал. Даже не посмотрел в её сторону. И в эту секунду она окончательно убедилась: она не ошиблась. Он всё рассказал. Дверь за Чжухоном закрылась, и в кабинете повисла тишина — такая плотная, будто воздух вдруг стал густым и тяжёлым. Тхэгун молчал, будто нарочно проверял нервы Сары на прочность, давая каждой секунде звенеть в ушах. — Где ты была в субботу вечером? — наконец произнёс он ровно, без всплесков, но от этой ровности становилось только страшнее. — Твой репетитор сообщил, что ты перенесла занятие. Сара сжала пальцы в кулаки, спрятав их в складках пиджака, чтобы отец не заметил, как они дрожат. Она подняла взгляд — ровно, стараясь не моргать слишком часто, не выдать себя ни одним лишним движением. — У Юри. Мама знала, — ответила сухо, будто повторяла заученную строчку. Слова легли между ними, как тонкая, но твёрдая перегородка. Тхэгун чуть наклонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, что за ними пряталось. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалось: он не верит ни единому звуку. — С каких пор ты научилась так врать и не краснеть? — голос его не повысился ни на полтона, но от этого прозвучал ещё жёстче, словно высеченный из камня. — Спрашиваю в последний раз. Где ты была? Сара почувствовала, как внутри всё сжимается, будто кто‑то туго стягивает невидимой лентой грудь, мешая сделать глубокий вдох. Хотелось сорваться на крик: «Да у подруги, я же сказала!», но она знала — это будет звучать как признание слабости. А слабость здесь не прощают. Она сглотнула, стараясь удержать голос ровным: — Я была у Юри, — повторила чуть медленнее, будто каждое слово приходилось выталкивать наружу. — Мы… делали проект. По литературе. Тхэгун не спешил отвечать. Он откинулся на спинку кресла, сложил пальцы в замок и смотрел на неё так, будто видел не её, а всё то, что она пыталась спрятать: страх, вину, дрожь в коленях, которую она так старательно гасила. — Проект по литературе, — повторил он, и в этом повторении не было ни капли сомнения, только холодная насмешка, от которой у Сары внутри всё стягивалось в тугой, болезненный узел. — В субботу вечером. В доме, где музыка гремела так, что соседи хотели позвонить в полицию. Ты думаешь, я настолько глуп, что поверю в эту историю? Или ты просто проверяешь, насколько далеко я позволю тебе зайти с этой ложью? Сара сжала пальцы в кулаки, пряча их в складках пиджака, чтобы он не видел, как они дрожат. Она хотела выглядеть спокойной, хотела держаться прямо, но чувствовала, как под этим взглядом её уверенность рассыпается, будто сухая глина под дождём. — Я сидела в комнате у Юри, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно дрогнул на последнем слове, предательски выдал её. — Мы делали проект. Тхэгун медленно наклонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, как они не совпадают с её глазами, с её позой, с тем, как она избегает смотреть ему прямо в лицо. — В комнате, — проговорил он, растягивая слово, словно пробуя его на вкус, и от этой интонации по спине Сары пробежал ледяной холодок. — И поэтому ты оставила рюкзак в чужом доме? Не у Юри дома, Сара, вовсе нет. Твой рюкзак сегодня утром я увидел в машине Чжухона. Он чуть подался вперёд, не повышая голоса, но каждое слово падало, как тяжёлый камень, и от каждого удара в груди у Сары становилось теснее. — Ты носишь фамилию Мин, Сара, — продолжил он, и теперь в его тоне прорезалась та самая сталь, которую она знала с детства — холодная, безжалостная, не терпящая возражений. — Но фамилия — это не подарок, это не украшение, которое можно надеть и снять, когда хочется. Её нужно заслуживать. Каждый день. А ты… ты ведёшь себя так, будто тебе всё дозволено. Будто можно забыть про репетиторов, про приличия, про то, как ты выглядишь в чужих глазах. Сара почувствовала, как к горлу подступает горький ком, а в глазах щиплет от сдерживаемых слёз. В голове лихорадочно крутилась одна и та же мысль: это Чжухон. Это он всё рассказал. Она ловила себя на том, что ищет в словах отца подтверждение этому, будто если это сделал Чжухон, то хотя бы будет понятно, откуда взялась эта безжалостная осведомлённость. Ей хотелось верить, что это не какая‑то безликая сеть «глаз и ушей» Тхэгуна, не чужие люди, которым нет до неё дела, а просто Чжухон — который, может, и хотел как лучше, но выбрал самый жестокий способ. Но в глубине души она понимала: Чжухон не прокололся. Она видела это по его лицу, по тому, как он держался, как не выдал ни единым взглядом, что знает всю правду. И от этого становилось только страшнее — потому что если не он, значит, это что‑то гораздо большее, безличное и всепроникающее: мир, в котором у её отца всегда есть способ узнать всё, даже то, что ты прячешь в самом дальнем углу сердца. — Не сравнивай себя с Юнги, — произнёс он, и это было уже не предупреждение, а удар ниже пояса, точно туда, где у неё болело сильнее всего. — Ему многое позволено, потому что он сын и наследник. Потому что на нём держится будущее семьи. А ты — ты должна быть примером. Ты должна быть безупречной. А не выглядеть… — он на секунду замолчал, нарочно тянул паузу, позволяя ей самой додумать самое страшное, — …не выглядеть как легкодоступная девка, которая крутится там, где ей не место. Как уличная девчонка, которой лишь бы покрасоваться, лишь бы кто-то на неё посмотрел. Эти слова ударили не криком, а именно этой спокойной, выверенной интонацией, в которой не было ни капли сомнения. Они прозвучали не как вспышка гнева, а как приговор, вынесенный заранее, и оттого казались ещё страшнее. Сара почувствовала, как внутри что-то надломилось. Глаза защипало, и она сжала веки, пытаясь удержать слёзы, но они всё равно прорвались, скользнули по щекам, и она ненавидела себя за эту слабость, за то, что он видит, как она ломается. — Да, — выдохнула она, и голос её сорвался, стал хриплым, чужим. — Да, я такая. Такая, какой ты меня видишь. Но знаешь, что самое смешное? Даже мама… даже мама хочет уйти от тебя. Потому что ты невыносим. Потому что с тобой невозможно жить. Ты давишь, ты унижаешь, ты делаешь так, чтобы все вокруг чувствовали себя грязью под твоими ногами, и думаешь, что это правильно, что это воспитывает. Но это просто делает тебя монстром. Она выкрикнула это, и крик прозвучал как последняя, отчаянная попытка защититься, ударить в ответ, пока он не сломал её окончательно. Слёзы текли уже не сдерживаясь, и она не пыталась их вытирать. В кабинете повисла такая тишина, что, казалось, можно было услышать, как бьётся собственное сердце. Тхэгун замер — не от гнева, не от ярости, а от настоящего, глубокого потрясения. Эта фраза ударила его не как оскорбление, а как внезапное, холодное осознание того, что мир, который он так тщательно выстраивал, дал трещину, и он даже не заметил, как это началось. Катрин хочет уйти… Он и не догадывался. Это было тайной, которую хранили от него, которую берегли, как что-то хрупкое и опасное, и теперь она разбилась прямо у него на глазах, осыпавшись острыми осколками. — Что… — начал он, и впервые в его голосе не было ни власти, ни холода, ни уверенности — только это растерянное, почти беспомощное «что», которое прозвучало страшнее любого крика. Но Сара уже не слушала. Она рванулась к двери, распахнула её и выбежала в коридор, не глядя ни на кого, только вперёд, мимо застывшего Чжухона, который всё ещё держал в руках её рюкзак, будто до последнего надеялся, что она просто заберёт его и всё будет как раньше. На секунду их взгляды встретились, и в его глазах было столько растерянности, столько боли за неё, что на мгновение ей захотелось остановиться, схватить его за руку и сказать: «Забери меня отсюда». Но она не смогла. Она только покачала головой, будто отгоняя эту мысль, и побежала дальше — не к себе в комнату, а к выходу из дома, будто сама мысль о том, чтобы остаться здесь ещё хоть минуту, была невыносимой. Чжухон замер на секунду, будто не веря, что это происходит на самом деле, потом быстро положил рюкзак на ближайший шкаф, бросил короткий, почти испуганный взгляд на открытую дверь кабинета и рванулся следом за ней. Из кухни уже выбегали Чеён, Джиён, следом за ними — Юнги, а за ним, чуть медленнее, но с тем же напряжённым, встревоженным лицом — Катрин. Они остановились в коридоре, оглядываясь, пытаясь понять, что случилось, откуда этот крик, почему Сара бежала, будто за ней гнался сам дьявол. Катрин посмотрела на Тхэгуна, который всё ещё стоял в дверях кабинета, и в её взгляде было столько холода, столько отчуждения, что даже воздух между ними, казалось, стал гуще. Она смотрела на него не как на мужа, а как на человека, который только что переступил черту, которую нельзя было переступать. Как на врага, который оказался слишком близко. А Тхэгун смотрел на неё в ответ — и в этом взгляде не было ни упрёка, ни гнева, ни даже привычной надменности. В нём сквозило нечто куда более пугающее — растерянность человека, который привык держать под контролем каждую мелочь, а теперь вдруг осознал, что под самым носом разворачивалось то, чего он не предусмотрел. Он не ждал от Катрин такой тихой, исподволь нарастающей угрозы — не вспышки, не крика, а этого ледяного, расчётливого отчуждения, от которого по коже пробегал неприятный холодок. Их взгляды встретились — тяжёлые, многообещающие, угрожающие, будто в этой тишине между ними уже зарождалась новая, ещё более страшная буря. И в этом молчании читалось не раскаяние и не мольба о понимании — напротив, в нём зрела холодная готовность к открытой войне, где не будет ни пощады, ни перемирия. На этой звенящей, густой тишине, когда все стояли, не зная, что делать, когда воздух был пропитан обидой, страхом и непониманием, день и начался — оставляя после себя горький, неприятный осадок, который ещё долго не выветрится из дома.