Отражение

      Сегодня Крош поднялся намного раньше обычного, и для этого не понадобился будильник. Всё нутро напряжённо звенело, призывая к движению. Поддавшись колкому беспокойству, юноша поспешно сунул ноги в тапочки и нащупал выключатель.       Часы показывали восемь часов. Сквозь шторы просвечивало тёмное зимнее утро.       В руки и ноги неслась волна энергии — только не чистая и тёплая, заряжающая бодростью, а неприятная, холодная, заставляющая бежать далеко от кровати и дома. Крош, хмурясь, дошёл до ванной, умылся и почистил зубы на автомате. После — столь же быстро оделся, стараясь закутаться, чтобы хоть так унять неприятный холод. Тот уже подступал к голове и превращался в разбитые на осколки мысли.       Странно началось утро. Странно начался день рождения.       Воздух обжигал нос и щёки; в нём прорезался одинокий громкий шёпот — хруст снега в тишине предрассветных сумерек. Тянуло куда-то в лес — не на горку, с которой несколько дней назад они катались с Ёжиком, не на каток или к украшенной гирляндами ёлке около него, — а за опушку, где ели спят.       Крош никогда не испытывал мандраж перед своим праздником. Это же время веселья! Но этот год оставил в памяти след, не таящий в тепле родного дома — след, что сейчас превращался в тягучее, знакомое чувство.       Тоска. Странная, непонятная и необъятная тоска — по тому, что оставлено где-то далеко и очень давно. Или, может, ещё даже не обретено?       Крош остановился на поляне, посреди которой поблёскивало замёрзшее озеро. Величественные силуэты елей окаймляли противоположный берег. Юноша взглянул на мутное отражение во льду и, вздохнув, закрыл глаза. Дыхание было медленным и — в тишине леса — оглушающе громким. Перед внутренним взором предстали образы-воспоминания. Динозавр; древние цивилизации; пустыня; поезд, мчащий сквозь время. Зачистка временных парадоксов. Силуэт на фоне голубых всполохов. Шорк. Его суровый взгляд, в котором вдруг показалась азартная искра. Какую цифру я загадал?       «…Увидимся. Мы же одна команда», — сказал Шорк, постепенно превращаясь в прозрачную дымку.       Эта фраза тогда казалась прощанием, вселяющим надежду на то, что вовсе никогда не случится. А сейчас — отзывалась внутри странным эхом, будто произнесённая не в безвременье между мирами, а здесь, в холодной тишине, скользящей по натянутым струнам воздуха.       — И где же ты? — прошептал Крош в пустоту. Слова прикоснулись к морозной струне, натянули её, и…       — А разве я уходил? — раздался голос позади.       Крош резко обернулся. Напротив, через несколько шагов, стоял он. В точности такой, каким запомнился. Да, черты стали острее, но суть… суть была до боли знакомой. Шорк вновь улыбался.       — Шорк? Но… как? Ты же…       — Исчез? Как временной парадокс? — тот легко шагнул навстречу, не оставляя на снегу следов. — Сложная штука это время. Иногда оно не на твоей стороне, а иногда… совсем рядом. Даже внутри. Ты же чувствовал? То грусть во время весёлой игры, то странную мудрость в самой безумной идее. Будто кто-то подсказывает. Или напоминает.       Крош молчал. Он замечал эти странности: минуты тихой задумчивости среди привычного хаоса. Внезапную осторожность там, где всегда бросался с головой. Это было не его. Или… его?       — Я — это ты, Крош, — сказал Шорк по-простому. Он глядел куда-то за спину, сквозь пространство, на другой берег. — Только проживший дольше, узнавший потерю, познавший одиночество. Я — твоё возможное будущее. И твоё невозможное прошлое. Мы не «разные». Мы — одна и та же снежинка, упавшая с неба в разное время.       Он подошёл ближе. И Крош увидел в его глазах… себя. Себя, который видел крах звёзд и рождение новых океанов. Себя, который научился ценить не только скорость, но и момент покоя перед стартом.       — Но зачем? Зачем ты мне являешься? — спросил Крош, и в его голосе не было грусти, лишь желание понять.       — Чтобы ты не тосковал по призраку, — вокруг глаз Шорка залучились морщинки. — Чтобы ты знал: всё, что было в нём — сила, смелость, рассудительность — всё это уже в тебе. Тебе не нужно меня искать. Тебе нужно просто расти. Становиться. И однажды, глядя в зеркало, ты вдруг поймёшь: «А ведь я теперь и есть он».       Шорк начал таять. Не как снег, а как утренний туман, сквозь который пробивается солнце. Его контуры стали прозрачными, растворились в сияющем воздухе.       — С днём рождения, Крош, — прозвучал голос Шорка уже в сознании. — Веселись по-настоящему. За нас обоих.       Крош осмотрелся по сторонам, но не увидел ничьих следов, кроме собственных. Из мутного отражения замёрзшего озера на него смотрели собственные глаза. Луч рассвета лёг прямо в руки. Лес наполнился звуками: щебетом птичек, эхом далёкого смеха с улицы, где уже начинали собираться друзья.       Тоска исчезла. Её место заняло невероятное, лёгкое, всеобъемлющее чувство — чувство целостности.       Он больше не был просто Крошем, весёлым и беззаботным. Он был и собой, и чем-то большим. Он нёс в себе эхо пустынь и тишину снежных лесов, безрассудство юности и терпение, добытое в странствиях по мирам.       Крош улыбнулся. Широко, по-своему, но в этой улыбке была и тень той, другой. Юноша развернулся и побежал. Не от чего-то — а к чему-то. Домой. К друзьям. К своему дню рождения.       Распахнулась дверь, хлопнув по косяку. На пороге яркого дома появился Крош, с сияющими глазами, в которых отражалось небо.       — Давайте покажу вам, как надо веселиться!       У снежинки в вихре из сотен её подобий можно найти отражение. От зимы до весны, от кристалла льда до капли воды — у снежинки есть своё отражение.       Две разные временные точки. Одни атмосферные условия. Две снежинки. Или одна и та же?       «Я часто думаю о его последних словах, что мы ещё обязательно встретимся. И, кажется, теперь я догадываюсь, что он имел в виду».       Крош уже разгонялся, чтобы врезаться в объятия Ёжика. Крош был здесь. Он был целым. И его приключение — самое главное — только начиналось.