Незабытое прошлое, волнующее завтра

2 мая 1998 год Сейчас разворачивалось самое важное сражение в жизни каждого. Все верят и надеются, что именно сегодня всё закончится. Вокруг абсолютный хаос: камни, щепки от древних стен, клочья мантий. Где-то совсем рядом, за стеной руин, слышны выкрики заклинаний — одни резкие, как удар хлыста, другие полны отчаяния. Стоны раненых, чьи голоса срываются на хрип, сливаются в единый, оглушающий гул, который, кажется, проникает не в уши, а прямо в мозг, пульсируя где-то в затылке. Сколько они уже похоронили близких и знакомых. Проходя по территории Хогвартса, видишь десятки тел, раскинутых на камнях, и это зрелище настолько чудовищно, что разум отказывается его принимать. Воздух здесь тяжёлый, густой, им невозможно дышать. Запах крови — металлический, тошнотворный въелся в глотку, его не перебьёт ни свежий ветер, ни время. Небо, затянутое грозовыми тучами, то и дело озарялось вспышками. Все, кто ещё мог держаться на ногах, чувствовали одно и то же: липкий страх за свою жизнь, леденящий ужас за тех, кого любишь, и это проклятое незнание того, что может произойти в следующую секунду. В таком состоянии они находились уже давно. Произносить каждое новое заклинание становилось всё сложнее, особенно когда противник использует проклятия куда хуже, можно себе представить. Гермиона находилась возле каких-то руин, отбежав от поля боя, так как лишилась палочки. Заклинание буквально уничтожило ее прямо в её руке: дерево рассыпалось в труху, сердцевина вспыхнула и погасла, оставив лишь горький запах гари на ладони. Мимо неё мчались люди на подкрепление, они все в пыли, саже, вероятно, она выглядит идентично. На ком-то видны следы крови, даже слезы, но это не останавливает никого. Гермиона сжала кулак, в котором только что была палочка, до хруста в суставах. Сердце заколотилось в горле, мешая дышать, ладони мокрые от пота, а каждый шорох за спиной заставляет её вздрагивать, вжимая голову в плечи. Они близки к победе. Именно так сейчас говорит каждый. Армия Волдеморта редеет, Пожиратели смерти отступают, неся значительные потери. Но что же происходит на самом деле — никто не знает. Определить потери каждой стороны на глаз просто невозможно, лишь видно, как они теряют близких. Гермиона только что стала свидетельницей смерти Римуса. Он сражался до последнего, даже когда от проклятия истекал кровью; в этот момент на его лице не было страха — только усталость и, кажется, облегчение. Это выражение лица она запомнит навсегда. А потом был Фред. Взрыв. Смех, оборвавшийся на полуслове. Рон закричал так, как она никогда не слышала. Он рванул вперёд, чтобы убивать, чтобы мстить, ослеплённый горем. Гермиона еле удержала его, вцепившись мёртвой хваткой в его мантию, повиснув на нём всем телом. Она не давала ему двигаться, утягивая его обратно, словно котёнка за шкирку, параллельно крича что-то вроде: «Нет, Рон, нет! Ты не вернёшь его так! Ты погибнешь!». Хотя у самой в ту секунду была ужасная дрожь в теле, челюсть неконтролируемо дергалась, щёки бледнели, а кожа приобретала болезненный оттенок, будто она и сама умирает вместе с ним. Они столько лет были знакомы, уже стали полностью родными. Даже Джинни, которая на протяжении всей войны спокойно реагировала на потери, чуть было не сорвалась. Гарри, находясь в полном оцепенении, успокаивал её, прижимая к себе. Всех с каждой минутой всё больше накрывало чувство скорби, которое в данную секунду никто не имел права чувствовать. Всё это демонстрировало всю жестокость войны, её разрушительную силу и влияние на человеческие судьбы. Война ломает души, оставляя глубокие раны, которые долго заживают. Когда они поступали в Хогвартс, такие маленькие и беззаботные, они явно не думали, что всё сложится именно так. Гермиона попятилась по обломкам, спотыкаясь о камни. Крики «Авада Кедавра!» эхом разносились всюду, усиливая ужас. Гнев и ярость по кругу сменяются чувством утраты и боли. На глазах дрожали слёзы, застилая всё мутной пеленой, но дать им волю нельзя. Не здесь. Не сейчас. Но среди этого ада, сквозь грохот и крики, она услышала его. До боли знакомый голос — шипящий, надменный, тот, что годами отпускал «грязнокровка» так легко, будто желал доброго утра. Сейчас он не шипит. Он стонет. Нет. Она не должна. Ей нужно найти Гарри, найти Рона, найти хоть кого-то из своих. Но инстинкт оказался сильнее. Гермиона уже начала искать источник звука глазами. Сквозь огромные груды камней она заметила белокурую макушку, вот только сейчас она больше казалась серой, от пыли и пепла. Его лицо исказилось гримасой боли, брови нахмурились, глаза слиплись между собой, а побелевшие губы беззвучно шевелились, будто он читал молитву или проклинал всё на свете. В ней всё кричало: «Беги! Это Малфой!» Но ноги не слушались. Она сами поплелись в его сторону, не подчиняясь этому шепоту, который становился всё тише, отходя на задний план сознания. Потому что на войне стираются все старые счёты. Обиды, неприязнь, школьные дрязги — всё это кажется таким мелким, когда рядом умирает человек. Даже если этот человек — Драко Малфой. Девушка рухнула на колени рядом с ним, тем самым вгоняя в свои коленки острые грани камней. Её руки сразу же потянулись разбирать завал, да с таким остервенением, на которое способен только отчаявшийся человек. Была бы палочка, хватило бы секунды. Но палочки нет. Она имела только кровоточащие пальцы и каменную крошку под ногтями. Пока Грейнджер мучалась разгребая бывшие стены замка, Малфой изредка издавал сдавленные звуки, похожие то ли на рычание, то ли на всхлипы, но явно старался держать лицо. Даже сейчас, придавленный тоннами камней, он пытается не показывать слабость. Идиот. Отбрасывая очередной булыжник, взгляду открывается его одежда. И от этого зрелища у неё перехватило дыхание. Драко весь в крови. Чёрная мантия пропитана ею насквозь, кое-где виднелись опалины от проклятий — тёмные, дымящиеся пятна на ткани. А под ними можно разглядеть порезы. Глубокие, рваные, словно его тёрли о битое стекло. Просто так он бы не оказался под завалом. В голове родилось предположение, что кто-то просто кинул Бомбарду в соседнюю колонну, и она обвалилась. Когда последний камень был отброшен в сторону, Гермиона смогла увидеть его полностью. И это заставило её закрыть рот рукой, чтобы не закричать. Он выглядел как живой труп. Было видно как минимум сломанную руку. Но хуже выглядела рана на бедре. Прожжённой до кости плоть, рванные края, и она продолжала кровоточить, смешиваясь с пылью в грязную кашицу. Она и заливала всё вокруг липкой тёмной кровью. На боку разорванная в клочья мантия, там тоже виднелись следы аллой жидкости. Что уж говорить о каких-то мелких порезах. — Мерлин… — выдохнула она, не в силах подобрать других слов. Гермиона подхватила его под здоровую руку, пытаясь приподнять. Малфой издал сдавленный хрип, который даже сквозь стиснутые зубы прорывался наружу. Он ругался себе под нос, цедя сквозь зубы невнятные проклятия вперемешку с её именем. Всё его тело напряглось до предела, каждая мышца дрожала от боли. Страшно даже представить, что он чувствовал в данный момент. Гермиона не смогла пронести его даже нескольких метров, просто поднесла к ближайшей стене и усадила, прислонив спиной к шершавому камню. Сев, он тяжело дышал и корчился от боли. Гермиона нервно бегала по его лицу глазами, подмечая подтёки засохшей крови на щеке, разбитую губу, глубокие тени под глазами. Затем снова взглянула на раны. Та, на бедре — странная. Будто бы не совсем от заклинания. Больше похоже на магловский нож. Казалось, что им нанесли несколько ударов, а затем направили прожигающее заклинание. А на боку… на боку рана оказалась глубже, чем ей показалось сначала. — Малфой, — её голос сорвался, когда она наконец выдавила из себя слова, падая рядом с ним на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Что случилось? Он тяжело выдохнул и зажмурил глаза, поджимая сломанную конечность ближе к себе, прежде чем произнести: — Отряд был окружен, старались отбиться, но не получилось… Его перебил кашель. Он поднёс руку ко рту, а когда убирал, то было заметно, что на пальцах остаоась алая жидкость. Малфой уставился на неё, затем резко сжал кулак, будто попытался спрятать эту улику. — Малфой, почему ты был здесь один? Почему тебя никто не вытащил? Он криво усмехнулся. Жалкое подобие его обычной язвительной ухмылки. — Они наверняка подумали, что я труп. Да даже если и нет, то им плевать. Драко снова закашлялся, попытался сесть по-другому или вовсе подняться, но быстро понял, что это бесполезно — сил просто нет. Гермиона начинала нервничать, ощущая панику и растерянность. Понимание, что необходимо действовать быстро, кричало в сознании, подогреваясь единственной мыслью: «Он умрёт. Если ничего не сделать, он умрёт прямо здесь, на твоих руках». Она зажала рану на его бедре, ее руки дрожали в этот момент, она ужасно боялась сделать ему только больнее. Она хотела кричать, звать на помощь, но голос отказывался ей подчиняться, да и она понимала, что это просто бесполезно. — Малфой, ты ранен. Я… — очередной взрыв где-то совсем рядом заставляет её вздрогнуть и пригнуться. — Я сейчас позову кого-нибудь. — Ты такая наблюдательная, Грейнджер. — хрипит он. Даже сейчас, истекая кровью, он не может не язвить. Но усмешка тут же сменяется гримасой боли, и он сжимается, прижимая сломанную руку к груди. Она подтянула к себе сумку и постаралась одной рукой в ней порыться, может быть, в ней завалялась другая палочка, и она сможет послать патронус, чтобы хоть кто-то пришел и помог, но это было тщетно, ничего полезного не было. — Чёрт, чёрт, чёрт! — выругалась Гермиона, от тревоги движения стали несобранными и неуклюжими. Когда она осознала, что сумка бесполезна, то отбросила её в сторону, и несколько раз сжала и разжала кулак, пытаясь придумать хоть что-то. — Бесполезно, Грейнджер. Никто не придет. — Тогда я приведу сюда кого-нибудь. Решительно воскликнула она, будто это была прописная истина. Она вскакивает, готовая бежать, не зная куда, не зная зачем, просто чтобы что-то делать. Но не успевает сделать и шага. Её запястье перехватывает холодная, влажная от Гермиона стянула с себя кофту и, прилагая усилия, разорвала её пополам. Куском ткани она перевязала его бедро чуть выше самой раны. Ладони её зажали место, откуда так хлестала кровь. Руки тряслись, страшно было сделать ему только больнее, но бездействовать она не могла. Грейнджер хотела кричать, звать на помощь, но голос отказывался ей подчиняться, да и она понимала, что это просто бесполезно. — Малфой, ты ранен. Я… — очередной взрыв где-то совсем рядом заставил её вздрогнуть и пригнуться. — Я сейчас позову кого-нибудь! — Ты такая наблюдательная, Грейнджер. — процедил он. Даже сейчас, истекая кровью, он не может не язвить. Девушка подтянула к себе сумку и постаралась одной рукой в ней порыться, может быть, в ней завалялась другая палочка, и это даст ей возможность послать патронус, чтобы хоть кто-то пришел и помог. Но это оказалось тщетно, ничего полезного не было. — Чёрт, чёрт, чёрт! — выругалась Гермиона, от тревоги движения стали несобранными и неуклюжими. Когда она осознала, что сумка бесполезна, то отбросила её в сторону, и несколько раз сжала и разжала кулак, пытаясь придумать хоть что-то.

— Бесполезно, Грейнджер. Никто не придет. — Тогда я приведу сюда кого-нибудь. Решительно воскликнула она, будто это была прописная истина. Она вскочила на ноги, готовая бежать, не зная куда, не зная зачем, просто чтобы что-то делать. Но не успела сделать и шага, как её запястье перехватывает холодная, влажная от крови ладонь. — Грейнджер, от тебя никогда не было пользы на поле боя, а тут ты еще и без палочки. — в его голосе звучала и агрессия, и принятие одновременно. Он снова закашлялся, на этот раз сильнее, кровь хлынула изо рта. — Значит, я сама дотащу тебя в безопасное место! — огрызнулась она, хватая его за здоровую руку и дёргая вверх. Результат мгновенный: Малфой шипит, как рассерженная змея, вырывает руку и прижимает её к ране на боку, сгибаясь пополам. — Блять! Ты больная, Грейнджер! — выкрикнул он, сжимая рану. Он вновь нахмурил лоб, брови его сошлись в одну линию, и, кажется, можно было услышать, как он сжал зубы. Он замолк на мгновение, переводя дыхание, а потом поднял на неё глаза — тяжёлые, мутные, но всё ещё цепкие. — Какое тебе вообще дело до меня? Гермиона застыла. Она уставилась на него. Лицо, руки, ноги — все в крови, но даже в таком состоянии он пытался сохранить остатки достоинства. И не знала, что ответить. Потому что правда в том, что она и сама не понимала. Не понимала, почему её сердце разрывается при виде его страданий. Почему она не может просто уйти. Почему ей так страшно его потерять. Она сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Дрожащие пальцы легли на её лицо, она провела ими по лбу, размазывая грязь и кровь. Мысли, словно тараканы, путались и разбегались. «Если бы у меня только была палочка… » В этот момент её словно осенило. Гермиона бросилась к сумочке, снова упав на колени, даже не чувствуя, как острые камни впиваются сквозь ткань мантии. Она начала судорожно выкидывать содержимое. Какие-то склянки, книги, свёртки, фляги — всё летело в стороны, не имея значения. Кровь на руках смешивалась с пылью, превращаясь в липкую кашицу, предметы скользили, выпадали, и ей приходилось хватать их снова и снова, чтобы отбросить прочь. — Грейнджер, что ты делаешь? Вали отсюда. Он наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки, не в силах пошевелиться. Даже сейчас, лёжа у стены в луже собственной крови, он пытался сохранить маску — ту самую, надменную, высокомерную, отстранённую. Будто это не он умирает, а так, пустяковая неприятность. — Я не могу бросить тебя тут умирать. — Какая разница? Умру — значит умру. Я сам вляпался в это дерьмо, теперь мне из него и выбираться. — Он прислонился головой к стене позади и прикрыл глаза. — Ты живешь в слишком идеальном мире. Бегаешь за всеми, как верный песик, помогая каждому нуждающемуся. Эта ваша отвратительная гриффиндорская черта — помогать всем и вся, даже ценой своей жизни. — Так поступают все. — тихо сказала она, даже не поднимая на него глаз. Пальцы лихорадочно шарили по дну сумки, перебирая остатки. — Просто вы, Пожиратели, привыкли действовать в одиночку. Вечно каждый сам за себя, никогда не поможете друг другу. И вдруг пальцы наткнулись на что-то знакомое. Маленький стеклянный флакончик, покрытый слоем пыли. Бадьян. Она пользовалась им давным-давно, даже не помнила, лежал ли он в ее сумке. В этот момент её словно осенило. Гермиона метнулась к сумочке и стала судорожно выкидывать содержимое. Какие-то склянки, книги, свёртки, фляги — всё летело в стороны, не имея значения. Из-за липкой каши, которая образовалась на руках, предметы скользили, выпадали, и ей приходилось хватать их снова и снова, чтобы отбросить прочь. — Грейнджер, что ты делаешь? Вали отсюда. Он наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки, не в силах пошевелиться. Даже сейчас, подпирая стену и купаясь в собственной крови, он оставался таким же непокоримым. Будто это не он умирает, а так, пустяковая неприятность. — Я не могу бросить тебя тут умирать. — Какая разница? Умру — значит умру. Я сам вляпался в это дерьмо, теперь мне из него и выбираться, — он откинул головой назад и прикрыл глаза. — Ты живёшь в слишком идеальном мире. Бегаешь за всеми, как верный пёсик, помогая каждому нуждающемуся. Эта ваша отвратительная гриффиндорская черта — помогать всем и вся, даже ценой своей жизни. — Так поступают все. — еле слышно произнесла она, даже не поднимая на него глаз. Пальцы лихорадочно шарили по дну сумки, перебирая остатки. — Просто вы, Пожиратели, привыкли действовать в одиночку. Вечно каждый сам за себя, никогда не поможете друг другу. И вдруг пальцы наткнулись на что-то знакомое. Маленький стеклянный флакончик. Бадьян. Она использовала его последний раз очень давно. Удивительно, что вообще не вывалился из сумки. — Вот он! — выдохнула она с такой интонацией, будто нашла философский камень. Она приподняла флакон над головой, показывая блондину. Малфой приоткрыл глаза, сощурился, глядя на пузырёк в её перепачканных ладонях. В его взгляде мелькнуло недоумение — он явно не понимал, что она задумала. Девушка попыталась открыть пузырёк, но мокрые влажные пальцы просто проскальзывали, поэтому она, недолго думая, схватила его зубами и с усилием дёрнула. Пробка поддалась с противным скрипом. Она перевернула флакон над его раной. Одна капля. Медленная, тягучая, сорвалась с горлышка и упала на почерневшую от крови ткань. И всё. Пусто. Лицо Гермионы переменилось на глазах. Радость открытия сменилась сначала непониманием, потом ужасом, а затем — ледяным отчаянием. Руки затряслись сильнее, Грейнджер стала трясти флакон из стороны в сторону, переворачивать его, стучать донышком о ладонь — бесполезно. — Нет! Нет! Нет! — с дрожью в голосе, повторила она снова и снова, отрицая реальность происходящего. С каждым повторением голос срывается всё сильнее, пока не превращается в хриплый, надломленный шёпот. Она трясёт пузырёк с остервенением, будто это может заставить зелье появиться из ниоткуда. — Нет! — Последний крик вырывается из груди вместе с воздухом, которым, кажется, она не может надышаться. Она швыряет флакон в сторону, и воздух разрывает звонкий звук разбитого стекла. Гермиона подносит руку к лицу. Сначала сжимает переносицу, сильно, до боли, пытаясь удержать себя в реальности. Затем пальцы начинают хаотично ощупывать лоб, виски, щёки — она словно проверяет, на месте ли она вообще, существует ли. Движения непроизвольные, судорожные, тело трясёт мелкой дрожью, которую невозможно контролировать. Уголки губ дёргаются то вверх, то вниз — она пытается сдержать поток эмоций, но плотина вот-вот рухнет. Она быстро проговаривает: — Нет… — выдыхает она уже тише, почти беззвучно. — Я не могу тебя… Её голос оборвался, и она рухнула рядом с ним. Вдохи стали рваными. Как бы Гермиона ни пыталась успокоиться, приказывая себе дышать глубже, лёгкие отказывались подчиняться. Мысль, что мир вокруг рушится, а она не в силах остановить этот процесс, плотно засела в сознание. Это была последняя идея, как его можно было спасти. Последняя надежда. И она лопнула, как мыльный пузырь, оставив только липкое чувство собственного бессилия. Что она сейчас может сделать? Абсолютно ничего. Гнетущая тишина давила сильнее, чем крик. Вся эта атмосфера войны — запах гари, далёкие взрывы, стоны раненых, — смешивалась с чувствами в один огромный клубок. Отчаяние, тревога, обида, да какие только эмоции она не испытала за день. И сейчас её добивало то, что она не может спасти грёбаного Драко Малфоя. — Ты слишком наивная, Грейнджер, — сказал он, грубо возвращая её в реальность из того оцепенения, в которое её загнало собственное бессилие. — Как ты только смогла дожить до сегодняшнего дня, имея такие убеждения. Это война. Здесь не до соплей. — произнёс он настолько отстранённо и холодно, что казалось, он говорил о таких вещах каждый день. Его взгляд был устремлён куда-то вперёд, как будто он находился где-то далеко отсюда. — Если бы у меня только была палочка… — голова её поникла. Гермиона почувствовала, как мышцы внутри закаменели. Она смотрела на свои руки, а они казались чужими. Она не понимала, почему её так трясёт, а в пальцах ужасно колит. Зрение затуманилось, то ли от слёз, которые она так и не дала себе выплакать, то ли от усталости, накрывшей с головой. Она уже почти ничего не видела. Только его силуэт, расплывающийся перед глазами. Внутри себя она осознавала, что должна взять себя в руки, приказать телу слушаться, но разум отказывался держать связь с конечностями, оставляя её одну в этом вакууме. — Нет! Нет! Нет! — судорожно повторяла она снова и снова, отрицая реальность происходящего. С каждым её выкриком голос срывался всё сильнее, пока не превратился в хриплый, надломленный шёпот. Она встряхивала пузырёк с остервенением, будто это могло заставить зелье появиться из ниоткуда. — Нет! — последний крик вырвался из груди вместе с воздухом, которого казалось недостаточно для жизни. Гермиона швырнула флакон в сторону, и воздух разорвал звонкий звук разбитого стекла. Она с усилием сжала переносицу, сильно, пытаясь удержать себя в реальности. Её пальцы хаотично поползли, ощупывая лоб, виски, щёки — она словно проверяла, на месте ли она вообще, существует ли. Движения были непроизвольными, судорожными, тело трясло мелкой дрожью, которую невозможно контролировать. Уголки губ дёргались то вверх, то вниз — она пыталась сдержать поток эмоций, но плотина вот-вот рухнет. — Нет… — пробормотала она. — Я не могу тебя… Её голос оборвался, и она рухнула рядом с ним. Вдохи стали рваными. Как бы Гермиона ни пыталась успокоиться, приказывая себе дышать глубже, лёгкие отказывались подчиняться. Мысль, что мир вокруг рушится, а она не в силах остановить этот процесс, плотно засела в сознание. Это была последняя идея, как его можно было спасти. Последняя надежда. И она лопнула, как мыльный пузырь, оставив только липкое чувство собственного бессилия. Что она сейчас может сделать? Абсолютно ничего. Гнетущая тишина давила сильнее, чем крик. Вся эта атмосфера войны — запах гари, далёкие взрывы, стоны раненых, — смешивалась с чувствами в один огромный клубок. Отчаяние, тревога, обида, да какие только эмоции она не испытала за день. И сейчас её добивало то, что она не может спасти грёбаного Драко Малфоя. — Ты слишком наивная, Грейнджер, — сказал он, грубо возвращая её в реальность из того оцепенения, в которое её загнало собственное бессилие. — Как ты только смогла дожить до сегодняшнего дня, имея такие убеждения. Это война. Здесь не до соплей. — произнёс он настолько отстранённо и холодно, что казалось, он говорил о таких вещах каждый день. Его взгляд был устремлён куда-то вперёд, как будто он находился где-то далеко отсюда. — Если бы у меня только была палочка… — голова её поникла. Гермиона почувствовала, как мышцы внутри закаменели. Она смотрела на свои руки, а они казались чужими. Она не понимала, почему её так трясёт, а в пальцах ужасно колит. Зрение затуманилось, то ли от слёз, которые она так и не дала себе выплакать, то ли от усталости, накрывшей с головой. Она уже почти ничего не видела. Только его силуэт, расплывающийся перед глазами. Внутри себя она осознавала, что должна взять себя в руки, приказать телу слушаться, но разум отказывался держать связь с конечностями, оставляя её одну в этом вакууме. — Палочка? — усмехнулся он, схватившись за бок. Его лицо исказилось от новой волны боли. Драко прикрыл глаза, голова казалась ужасно тяжёлой, веки сами собой слипались. — Боже, Грейнджер, тебе что, действительно жалко меня? Меня и без того тошнило, а от тебя мутит ещё больше. Я обычный Пожиратель, напомнить? Мы, блять, воюем. — с иронией проговорил он. — Иди отсюда. Прогремел очередной взрыв. Это словно заставило их обоих очнуться. Их взгляды пересеклись. Серые глаза впились в карие. В них нет ни нежности, ни понимания. Только одно — то, что они оба знают. Войну нельзя поставить на паузу. Где-то там продолжается ад. И никому нет дела до того, что здесь, в пыли и крови, встретились девочка, которая привыкла всех спасать, и мальчик, который всю жизнь учился, что спасать некого и незачем. — Я тебя здесь не брошу! — в этот момент по её щеке срывается слеза. Одна единственная, но она прожигает дорожку сквозь грязь и копоть, оставляя чистый след. — Ради Мерлина, не начинай реветь… — тихо пробормотал он, но взгляд его смягчился. Будто бы даже промелькнуло нечто похожее на сочувствие. — Малфой, так не должно быть… — Это война, Грейнджер. — прошипел он сквозь зубы. — Соберись и прекрати ныть. Ты хочешь умереть здесь? Встань и уходи. И тут же его скручивает новый приступ кашля. На этот раз всё серьёзнее. Не просто кашель, а мучительные, раздирающие горло спазмы, от которых его тело сгибается пополам. Он подносит руку ко рту, пытаясь заглушить звуки, но кашель рвётся наружу, грубый, хриплый, с влажным бульканьем. Гермиона подлетает к нему раньше, чем успевает подумать. Руки сами обхватывают его лицо, ладони ложатся на бледные, холодные щёки. Она смотрит на него в упор, и её взгляд — это коктейль из тревоги, отчаяния и мольбы. А его же, наоборот. Его глаза смотрят куда-то сквозь. В них нет страха. Только усталость и принятие. Будто он уже подписал себе приговор и теперь просто ждёт исполнения. Она всматривается в черты лица парня, словно пытается запечатлеть их в своей памяти навсегда. Запомнить каждую деталь, каждый изгиб лица, каждую эмоцию, тёмные круги под глазами. Капельку пота на виске. Ресницы — светлые, длинные — дрожат. Она хочет запомнить его таким. Живым. Её руки дрожат, пальцы нежно скользили по его щекам. Она вглядывается в его глаза, сейчас они кажутся такими глубокими. В этом сером океане она видит свое отражение. На щеке осталась та самая слеза. — Не трогай меня, — хрипит он. Но не отстраняется. — Не умирай, Драко, прошу… — шепчет она, едва слышно. Гермиона и сама не ожидала, что скажет что-то подобное. Они около минуты сидят в молчании. Таком странном, тяжелом, но нужном. — Я ненавижу тебя, Грейнджер. — наконец сказал он, нарушая затянувшуюся паузу. Тишина между ними вновь затягивается. В этот раз уже Гермиона прерывает её, вот только сейчас её голос был настолько тихим, что среди всего постороннего шума его можно было и не услышать, если бы они не были так рядом. — А я люблю… Драко замирает. Сначала он просто хлопает глазами, не веря. Брови взлетают вверх, образуя на лбу глубокие морщины. Он несколько раз открывает рот, пытаясь что-то сказать, но слова застревают. Он не верит своим ушам. Он не ослышался? Она сказала, что любит его?! Нет, такой чуши не бывает… Наверное, от потери крови он уже просто бредит. Это просто его больные фантазии, которые решили поиграть с ним злую шутку перед смертью. По щеке Гермионы скользит ещё одна Совсем рядом с ними продолжается ад. Люди убивают и умирают, сражаются за свои идеалы, за свои жизни, за тех, кого любят. И никому нет дела до того, что здесь, в пыли и крови, встретились девочка, которая привыкла всех спасать, и мальчик, который всю жизнь учился, что спасать некого и незачем. — Я тебя здесь не брошу! — в этот момент по её щеке сорвалась слеза. Одна-единственная, но она прожгла дорожку сквозь грязь и копоть, оставив чистый след. — Ради Мерлина, не начинай реветь… — тихо пробормотал он, но взгляд его смягчился. Будто бы даже промелькнуло нечто похожее на сочувствие. — Малфой, так не должно быть… — Это война, Грейнджер. — его глаза вновь устремились вдаль. — Соберись и прекрати ныть. Ты хочешь умереть здесь? Встань и уходи. И тут же его скрутил новый приступ кашля. На этот раз всё серьёзнее. Не просто кашель, а мучительные, раздирающие горло спазмы, от которых его тело сгибается пополам, плечи ходят ходуном, а пальцы судорожно вцепляются в мантию на груди. Он поднёс руку ко рту, пытаясь заглушить звуки, но кашель рвался наружу — грубый, хриплый, с влажным бульканьем. Гермиона рванула к его лицу раньше, чем успела подумать. Руки сами обхватили его лицо. Когда ладони коснулись его кожи, она почувствовала насколько он холодный. Она глядела только на него, и её взгляд напоминал коктейль из тревоги, отчаяния и мольбы. А его — наоборот. Его глаза продолжали игнорировать её, смотря куда-то сквозь. В них не было страха. Только усталость и принятие. Казалось, он уже подписал себе приговор и теперь просто ждёт исполнения. Она всматривалась в черты лица парня, словно старалась запечатлеть их в своей памяти навсегда. Запомнить каждую деталь: острые скулы, подёрнутые серой тенью, тонкую линию губ, потрескавшихся от крови и пыли, тёмные круги под глазами, капельку пота на виске, ресницы, которые привычно были такими светлыми, а сейчас виднелись из-за пыли. Она хочет запомнить его таким. Живым. Её пальцы нежно скользили по его щекам, размазывая кровь ещё больше. Она вглядывалась в его глаза, сейчас они казались такими глубокими. В этом сером океане она разглядела своё отражение. На щеке всё ещё видилась светлая полоса, оставшаяся после секундной слабости. — Не трогай меня, — хрипел он. Но не отстраняется. Даже не пытается. Тело не слушается, и, возможно, где-то глубоко внутри он не хочет, чтобы она убирала руки. — Не умирай, Драко, прошу… — Гермиона и сама не ожидала, что скажет что-то подобное. Они около минуты сидели в молчании. Таком странном, тяжелом, но нужном. — Я ненавижу тебя, Грейнджер. — наконец сказал он, нарушая затянувшуюся паузу. Тишина между ними вновь затянулась. В этот раз уже Гермиона прервала её, вот только сейчас её голос стал настолько тихим, что среди всего постороннего шума его можно было и не услышать, если бы они не были так близко. — А я люблю… Драко подавился воздухом. Сначала он просто хлопал глазами, не веря. Брови его взлетели вверх, образуя на лбу глубокие морщины. Он несколько раз открывал рот, пытаясь что-то сказать, но слова застревали. Он не мог поверить своим ушам. Он не ослышался? Она сказала, что любит его?! Нет, такой чуши не бывает… Наверное, от потери крови он уже просто бредит. Это просто его больные фантазии, которые решили поиграть с ним злую шутку перед смертью. По щеке Гермионы скользнула ещё одна слеза. А затем она улыбнулась… Едва заметно, только уголками губ. Робко, неуверенно, но улыбнулась. — Я люблю тебя, Драко. — произнесла она уже громче, её голос отдался эхом в руинах. Земля вздрогнула от очередного взрыва. Он казался ближе, чем все предыдущие. Неподалёку с грохотом рухнула ещё одна стена. Гермиона инстинктивно вжала голову в плечи, пригнулась, закрывая его собой. А Драко даже не шевельнулся. Она видела, как он слабеет, как с каждым вздохом грудь поднималась всё медленнее, как слипались глаза, как кровь продолжала сочиться сквозь пальцы, которыми он зажимал рану на боку. — Драко, пожалуйста, — она запнулась, её глаза пробежались по его лицу в поисках хоть капли надежды. — Я хочу, чтобы это всё закончилось. Чтобы ты, как раньше, назвал меня идиоткой, грязнокровкой… Да как угодно! Сказал, что мои чувства — абсурд, и как я вообще до такого дошла. О чём она его сейчас просит? Что она хочет? Чтобы он не умирал? Серьёзно? Чтобы дальше её игнорировал, травил, поливал грязью? Чтобы… что? Как же это нелепо. Всё это просто нелепо до абсурда. Почему он вообще заговорил с ней? С чего вдруг они оказались здесь, вдвоём, среди руин? Неужели вся эта ситуация с самого начала была какой-то странной, неправильной, вывернутой наизнанку? В обычном состоянии Малфой никогда не заговорил бы с ней нормально. Кинул бы колкость и всё. Прошёл бы мимо, даже не взглянув. А сейчас он смотрит. Смотрит так, будто видит её впервые. — Уходи. — процедил он холодно. Но холод этот — неестественный, наигранный. Под ним плещется что-то другое. — Я не хочу, чтобы ты умирала из-за меня. — Нет, я не брошу тебя! — Ты будешь идиоткой в том случае, если сейчас останешься здесь. Его перебил собственный кашель — Рано или поздно нас обязательно найдут, помогут. Нужно просто дотерпеть, Дра… Договорить ей помешал очередной взрыв. Воздух разорвался от свиста пролетающих заклинаний. Красные, зелёные, синие вспышки раскрашивали серое небо, отражаясь в лужах крови и воды, будто плясали на обломках камней. Малфой сидел, глядя в одну точку. В груди полыхало так, будто туда залили расплавленный свинец; кашель рвал легкие, превращая каждый вдох в пытку. Но когда он резко вскинул голову, Гермиона непроизвольно отшатнулась. В серых глазах мелькнула искра прежней спеси. — Ты… — он рванул её к себе, пальцы впились в плечи так, что захрустела ткань. Голос — хриплый, ломающийся, почти неживой — бил прямо в лицо. — Хочешь, скажу, что ты никто? Что твои слова — пустота? Что я не чувствую ни черта, кроме боли, и ты только мешаешь, неся чушь, пока я тут дохну?! Последнее слово он прорычал, и оно повисло в воздухе, тяжелое, как свинцовая дробь в его груди. Секунда, две, три. — Да похуй! — выдохнул он почти весело, с той самой малфоевской злой усмешкой, от которой у Гермионы всегда мурашки бежали по спине. — Я бы так и сказал. С удовольствием сказал бы. Его пальцы, вцепившиеся в её мантию, начали ослабевать. — Если бы мог. Гермиона не дышала. В груди колотилось что-то огромное, горячее, мешающее думать. Она смотрела, как его лицо искажается, как он пытается взять себя в руки — и проигрывает эту битву. — Ты не должна быть здесь… Ты должна быть с теми, кто тебя любит и ценит. Ты должна быть с Уизли, или Поттером, или каким-то другим придурком, но только не… — он запнулся, прежде чем продолжить, — только не со мной. Он сглотнул, и по тому, как дрогнул кадык, было видно — это стоило ему нечеловеческих усилий. Потом разжал пальцы окончательно. — Я тебя не заслужил, — усмехнулся он криво, не глядя на неё. — И это, Грейнджер, самый большой комплимент, который я тебе когда-либо делал. Он замолчал. И только сейчас, в этой тишине, понял, что перестал чувствовать боль. Она ушла. Вся. Оставив после себя только странную, звенящую пустоту. Драко машинально поднял сломанную руку, просто чтобы проверить, и не почувствовал ни покалывания, ни острой вспышки. Ничего. В глазах начинало темнеть. Так вот как это выглядит. Он часто думал о том, как умрёт. Наверное, каждый Пожиратель смерти хоть раз задумывался об этом. Когда Тёмный Лорд ставит клеймо, он забирает не только часть твоей души, но и иллюзию того, что у тебя есть будущее. Драко представлял это снова и снова: тёмный угол, где никто не найдёт его тело. Грязь, смешанная с кровью. Клеймо Пожирателя, которое будет гореть на руке даже после смерти, как напоминание о том, кем он стал. Он знал, что Малфои всегда умирали с достоинством, но вот он не был достоин этого. Не после того, как позволил страху управлять собой и своей жизнью. Он думал, что последним увидит серое небо над Азкабаном. Или, может, каменный потолок где-нибудь в подвале, где его оставят истекать кровью. Он думал, что умрёт один. Но не с Грейнджер рядом, видя её заплаканное лицо и слушая от неё признание в любви. В любви… Господи, как это странно. Мысль о том, что он умирает и это — его последнее воспоминание, кажется настолько несуразной, что хочется рассмеяться. Скажи кому-нибудь — не поверят. Драко Малфой подыхает на руках у грязнокровки, которая только что сказала, что любит его. Как вообще до этого дошло? Как всегда складывались их отношения? Что он делал за всё время? Гнобил, обзывал, травил, игнорировал, усложнял ей жизнь, и ещё сотня мелочей, из которых складывалось его жалкое существование. И, чёрт возьми, что-то щёлкнуло внутри только тогда, когда он увидел пытки Беллатрисы над ней. Именно тогда он впервые задумался о том, что она могла чувствовать всю жизнь. Эта картина врезалась в его память навсегда. Он стоял этажом выше, вцепившись в перила так, что побелели костяшки, и смотрел, как его тётя нависала над Грейнджер, как нож впивался в её тело, как она кричала. Этот крик до сих пор стоял в ушах. И в тот момент он понял, что ненавидел не её. Он ненавидел себя. В тот день он поклялся себе: никогда в жизни он больше не произнесёт это слово. Грязнокровка. Никогда. Потому что, глядя на её мучения, он понял: она была чище любого из них. Чище его матери, которая закрывала глаза на правду. Чище его отца, который продал душу ради власти, целуя сапоги Тёмного Лорда. Чище его самого. Он хотел спасти её. Хотел броситься вниз, оттолкнуть Беллатрису, закрыть её собой. Хотел крикнуть, что он всё исправит, что он больше никогда не будет таким. Но он не двинулся с места. Вместо того чтобы сжать палочку, он вцепился в поручень и не мог пошевелиться. Стоял, парализованный, и смотрел, как её тело изгибается от боли, как на каменном полу расплывается лужа крови. И ничего не делал. И главное — почему? Почему он тратил годы на эту ненависть? Он никогда не задумывался об этом. Потому что отец говорил так? Потому что все вокруг так говорили? Потому что хотел привлечь внимание? Доказать, что он свой? Он никогда не испытывал настоящего отвращения. Никогда. Просто повторял слова отца, слова друзей, слова всех, кто был вокруг. Повторял, пока не поверил в них сам. Мысли оборвались. Драко с трудом вдохнул, и лёгкие отозвались мучительным кашлем, сотрясшим всё тело. Он не понял, когда успел прислониться к стене. Голова тяжелела, он опустил её, уставившись на свои руки. Кисти были в крови — чужой, своей, он уже не различал. Он даже не знал, продолжает ли течь кровь из бедра. Не знал, есть ли ещё раны, которые он не заметил. Не чувствовал ничего, кроме пустоты и холода, поднимающегося откуда-то изнутри. Это уже не важно. Сейчас его больше беспокоило присутствие Грейнджер рядом. Он старался думать и сосредоточиться именно на этом. Причина, по которой он жил, как минимум, эти минуты, — она. Гермиона была так близка и казалась такой…тёплой. Или это он уже терял сознание от потери крови и ему просто казалось, что она тёплая, а сам он превращался в лёд? — Драко, прошу, не умирай… — её голос звучал как мольба, смешанная с отчаянием. — Скажи, что всё будет хорошо! Скажи! Её голос пробивался сквозь туман, цеплялся за сознание, не давая ему провалиться в темноту. Гермиона обхватила его лицо, заставляя смотреть на неё. Губы её сжались в тонкую полоску. Воздух вокруг был ледяным, несмотря на майский, далеко не солнечный день. Пыль кружилась в воздухе, оседала на её волосах, на ресницах. Весь мир будто исчез, осталась только она. Взгляд Драко начинал угасать. Веки тяжелели, он боролся с этим, но не мог победить. — Нет! — она встряхнула его за плечи, грубо, отчаянно. — Не смей! Драко, слышишь?! Не смей закрывать глаза! Она вглядывалась в его лицо, сжимала его щёки, водила большими пальцами по скулам, будто пыталась вернуть ему жизнь одним прикосновением. — Драко, прошу... — голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Я не могу потерять тебя. Нельзя войти в чью-то жизнь, позволить привязаться, а потом умереть! Её голос дрожал, но она не отступала, её решимость была непоколебима. — Прости, — выдохнул он. — Прости, я был ужасен. Всё. Всё, что он мог сказать. Всё, что он хотел сказать, уместилось в этих пяти словах. А что ещё можно сказать? Всё было ясно. С того дня, как клеймо обожгло его руку, он знал: его судьба предрешена. Если не смерть, то изгнание. Если не изгнание, то Азкабан. Он всегда знал это. — Драко, не уходи... — Гермиона больше не могла сдерживать слёзы. Они текли по её щекам и падали на его грудь. — Всё будет хорошо... Он нашёл в себе силы. Поднял руку. Пальцы дрожали, ходили ходуном, но он заставил их коснуться её лица. Провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу. Его глаза распахнулись, перед тем как он сказал: — Я тебя тоже любил, Гермиона... Рука замерла на её лице, пальцы так и остались лежать на её щеке — последнее прикосновение перед тем, как он закрыл глаза. Гермиону от этих слов пробило чуть ли не до истерики, вызвав бурю эмоций, которые накрыли её с головой. Были ли эти слова обдуманными? Нет. Но сказать их было необходимо. Иного ответа на все вопросы не существовало. Такой исход был логичнее всего. Потому что он всегда чувствовал к ней что-то. Что-то, чему боялся дать название. Что-то, что отрицал годами, прятал за оскорблениями, за колкостями, за холодным взглядом и презрительной усмешкой. Что-то, что было запрещено. Гермиона сидела неподвижно, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Её рука дрожала, когда она гладила его по волосам — светлым, спутанным, в пыли и крови. Пальцы путались в прядях, но она не останавливалась. И шептала что-то бессвязное и отчаянное. — Только не уходи... Только не сейчас... Я только что нашла тебя... Признаться хотя бы себе перед смертью — не стыдно, верно? Драко с детства просто хотел дружить. По-настоящему. Не по указке отца, не потому, что «это сын такого-то, с ним нужно поддерживать отношения». Он хотел того, что казалось таким простым для всех остальных: чтобы кто-то ждал его в коридоре, чтобы кто-то смеялся над его дурацкими шутками, чтобы можно было доверить спину в драке, не оглядываясь. Он помнил себя семилетним. Он стоял в саду Малфой-мэнора, сжимая в руках новую метлу, и смотрел, как дети слуг играют за забором. Они бегали, падали, смеялись — так громко и искренне, что у него внутри всё переворачивалось. Ему хотелось к ним. Он уже сделал шаг, когда рука отца легла ему на плечо. «Не связывайся с ними, Драко. Они ниже тебя. Ты Малфой». Он запомнил этот момент. Тогда он впервые понял, что есть «свои» и есть «чужие». И что он обязан держаться с первыми, даже если ему хочется быть со вторыми. Поэтому его детство было другим. Вокруг него были только «друзья» по расчёту — будущая элита чистого общества. С ними он играл, потому что так надо. С ними смеялся, потому что так принято. Когда он впервые переступил порог Хогвартса, в груди теплилась глупая, наивная надежда: может, здесь всё будет иначе? Может, он найдёт тех самых, о которых все твердят? Он надеялся. Он правда надеялся. Вот только, попадая на Слизерин, он обрек себя на общество тех, кто будет беречь свою шкуру дороже всего. И не важно, что стояло на кону: семья, друзья, честь - ничто не имело значения. Главное - выжить самому. Себя спасти было им дороже. А он хотел другого. Он смотрел на Поттера и его компанию — на их смех, на их преданность, на то, как они прикрывали друг друга в бою — и внутри всё сжималось от зависти. Поттер был его врагом, его соперником, тем, кого он должен был ненавидеть. Но он завидовал ему. Потому что у Поттера было то, чего у Драко никогда не будет. Настоящие друзья. Те, кто пойдёт за тобой в огонь. Те, кто не бросит. Те, для кого ты — не просто фамилия или полезная связь, а человек. Если вообще вспоминать все школьные годы, то нередко взгляд падал именно на определённую фигуру, и, блять, она была знакомой. Он и сам не понял, когда это началось. Может быть, в тот день, когда она врезалась в него в коридоре, рассыпав книги, и вместо того чтобы заплакать или извиниться, просто посмотрела на него с таким вызовом, что он растерялся. Казалось бы, обычная гриффиндорская выскочка. Зубрила. Всезнайка, которая везде суёт свой нос, тянет руку на каждом уроке и поправляет профессоров. Та, которую по всем законам его мира он должен был презирать. Но... Внутри всё менялось. На первых курсах всё было просто: отец сказал «грязнокровки хуже грязи», значит, так и есть. Драко кидал оскорбления, не чувствуя за ними ничего, кроме выученного текста. Слова отца, голос толпы, эхо чужих убеждений. «Сказали так делать - ты делай». Но чем старше он становился, тем меньше хотелось это делать. Вся эта троица - Поттер, Уизли, Грейнджер - вызывала в нём такой ураган эмоций, что он задыхался. Злость, обида, зависть, восхищение — всё смешивалось в одно целое, а выход Драко находил только в одном - в насмешках, в колкостях и в привычной маске высокомерного ублюдка, за которой можно было спрятать всё остальное. Малфой постоянно наблюдал за ней издалека. Просто мимолетный взгляд на уроках, во время обедов глаза сами выхватывают её из толпы. А рядом вечно маячили рыжая макушка Уизли и вечно взлохмаченный Поттер. Иногда он и сам не замечал, что старался оказаться рядом, дабы услышать их разговоры и нелепые шутки. Блейз заметил. Конечно, заметил. — Малфой, — как-то сказал он с кривой усмешкой, когда они остались вдвоём в гостиной. — Ты чего на неё так пялишься? Неужели запал на гриффиндорскую грязнокровку? Это слово. Оно всегда было таким привычным, но когда Блейз произнёс его, оно ударило больнее, чем любое проклятие. Потому что он вдруг понял: она перестала быть «грязнокровкой» для него. Драко ничего не ответил, просто развернулся и ушёл. Он просто не знал, что сказать. Потому что в груди всё горело от стыда и злости, он и сам не знал, что это было. А потом Забини рассказал остальным. И они смеялись. Все смеялись — Пэнси, Крэбб, Гойл, все, кто был в гостиной. Смеялись над ним. Над тем, что Драко Малфой, наследник древнего рода, "сохнет" по грязнокровке. Он стоял и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Он чувствовал, как краснеют щёки, как внутри всё кипит от унижения. Но он не мог им ничего сказать. Что он мог сказать? Что это правда? Что он, Драко Малфой, действительно смотрит на неё иначе? Смешно. Смешно до слёз. Они не осуждали его всерьёз. Так, подкалывали, и на этом всё заканчивалось. Но осадок оставался. И так продолжалось долго, пока он не стал отстраняться от них. Это произошло тогда, когда он стал Пожирателем. И мир рухнул окончательно. Он помнит тот день. Холодный подвал Малфой-мэнора. Запах сырости и старой крови. Тёмный Лорд стоял перед ним, и его глаза были пустыми, как у змеи. Клеймо обожгло руку так, что он закричал. Он не хотел кричать. Он хотел исчезнуть. Но крик вырвался сам, и это был крик не от боли — от ужаса. Потому что в тот момент он понял, что обратного пути нет. Что он продал душу, даже не успев понять, что торгуется. И, сука, да, он помнит своё первое произнесённое «Империо», он смотрел на человека, чьи глаза стекленели, и чувствовал, как внутри что-то умирает. Помнит первое Круцио, как тогда птица билась в клетке, ударяясь о прутья, пока не затихла. Помнит, как узнал, что должен убить Дамблдора. Как кивнул, потому что не мог сказать «нет». Потому что если он скажет «нет», умрёт его мать. Потому что если он скажет «нет», они все умрут. И внутри ничего не дрогнуло, потому что он уже был мёртв. Он умер в тот день, когда клеймо коснулось его кожи. Шёпот Пожирателей. Холодные взгляды, которыми они смотрели друг на друга. Никто никому не доверял. Все ждали предательства. Все знали, что за улыбкой может скрываться нож. И он был частью этого. Он стал одним из них. И ненавидел себя за это. Ненавидел каждую секунду, каждый вздох, каждую минуту, проведённую среди них. По ночам его трясло. Буквально трясло. Крупной дрожью, от которой не спасали ни одеяла, ни грелки, ни даже магия матери, которая приходила в его комнату и садилась на край кровати, не зная, что сказать. Он убегал в ванную, впивался пальцами в раковину и смотрел на себя в зеркало. На бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на человека, которого он не узнавал. Который смотрел на него чужими глазами и спрашивал: «Кто ты? Где тот мальчик, который просто хотел дружить?» Ответа не было. Он искал его в каждой трещине на потолке, в каждом отражении в воде, в каждом звуке, который доносился из коридоров Малфой-мэнора. Но находил только пустоту. А потом бил кулаками в стену. Снова и снова, пока костяшки не превращались в кровавое месиво. Боль отрезвляла. Боль возвращала в реальность. Те чувства были хуже смерти. Намного хуже. И в этот период он начал завидовать Поттеру и его компании ещё больше. За них никто ничего не выбирал, не решал и не требовал. У Поттера были друзья, популярность, всеобщее обожание — ведь все знали о «мальчике, который выжил». Защита учителей, которые закрывали глаза на его выходки и прощали то, за что любого другого выгнали бы вон. Везде, куда ни плюнь: Поттер, Поттер, Поттер. Его имя звучало в каждом коридоре, в каждой гостиной, в каждом разговоре, который Драко слышал. Хотелось ли ему того же? Да. Хотел бы Малфой быть с ними? Он не знал. За всю школьную жизнь он не смог превзойти Поттера ни в чём. Он старался стать лучшим в квиддиче — но Гарри обошёл его на глазах у всей школы, поймав снитч в тот самый день. В учёбе стремительно вырвалась вперёд Гермиона, оставив Драко далеко позади. Всё, что у него оставалось, - это деньги, имя, чистота крови и статус. Он цеплялся за них, как утопающий за соломинку, пытаясь убедить себя и всех вокруг, что ему ничего больше не нужно. Что друзья, как у Поттера, - это слабость. Что его путь - правильный, и он идёт по нему сам, и ему не навязывали эту дорогу. Летом перед шестым курсом он впервые услышал, о чём говорят Пожиратели за закрытыми дверями. О том, что грязнокровок нужно уничтожать. Что Хогвартс должен быть очищен. Его имя прозвучало в числе тех, кто должен был это сделать. Он, Драко Малфой, должен был устранять маглорождённых одного за другим. Прямо в школе. Дни тянулись медленно, как патока. Каждое утро он просыпался с надеждой, что всё отменится. Каждый вечер он засыпал с молитвой, которой не знал. Он перестал есть. Перестал спать. Он смотрел на своё отражение в зеркале и видел только пустые глаза человека, который готовился стать убийцей. А потом, через несколько недель, которые растянулись в вечность, пришло решение. Всё отменили. Драко едва не разрыдался от облегчения. Прямо там, за ужином, когда отец сухо сообщил ему эту новость. Он сжал вилку так, что она погнулась, и сделал вид, что просто расстроен. Он просто не смог бы это сделать. Он не смог бы тронуть никого. Особенно, чёрт побери, грёбаную Грейнджер. Она была единственной, чьё имя всплывало в его голове каждый раз, когда он думал об этом приказе. Её лицо. Её голос. Её глаза, которые смотрели на него с вызовом и презрением, но никогда — со страхом. Она не боялась его. Она смотрела на него так, будто знала, что он не сможет. И она была права. Он не смог бы. Потому что даже тогда, когда он ненавидел её, когда он называл её грязнокровкой, когда он делал всё, чтобы сделать её жизнь невыносимой, — он любил её. Любил до дрожи в коленях, до боли в груди, до желания исчезнуть, лишь бы не видеть её страданий. Она была его единственным светом в этом аду. И если бы ему приказали убить её, он бы скорее убил себя. Копаться в этих воспоминаниях сейчас бессмысленно. Поезд ушёл. Время вышло. Перед смертью люди думают о своём прошлом, как будто ища доказательства, что они действительно жили. Вот только жить захотелось именно сейчас. Именно в эту секунду. Рядом с ней. — Драко, — её голос ворвался в темноту. — Всё будет хорошо! Всё это закончится, и мы будем вместе. Жить. Понимаешь? Просто жить. Он слышал её. Каждое слово. Каждый слог. Каждый всхлип, который она пыталась проглотить. Он хотел бы ответить. Но не мог. — Только не уходи, — шептала она в тишину, — только не сейчас. Я только что поняла, что ты мне нужен. Я только что разрешила себе это. Не уходи. Она прижала его к себе и закрыла глаза...