Незабытое прошлое, волнующее завтра

Она смотрела на часы. Точнее, на то, что от них осталось: нож, изувеченный механизм, осколки стекла, рассыпанные по полу, замершие стрелки. Маятник больше не качался. Время застыло на отметке 18:56. У неё было всего несколько минут. И полное отсутствие понимания того, что ей делать. «Просто будь собой» — шепнул внутренний голос. — Я даже не знаю, кто я, — прошептала она в ответ. Но размышлять было некогда. Ровно в семь, как он и писал в той записке, раздался стук. Ровно в ту секунду, когда стрелки должны были коснуться цифр, если бы часы ещё работали. Малфой умел появляться вовремя даже с того света. — Акцио. Палочка, оставленная на полке в прихожей, со свистом врезалась в ладонь. Пальцы крепко сжали рукоять, но она не успела сделать ничего. Второго стука не последовало. Вместо этого раздался щелчок — тихий, но отчётливый. Звук, с которым открывается замок, если с той стороны применить немного магии и много наглости. Дверь открылась. Пять шагов. Именно столько потребовалось, чтобы дойти до дверного проёма. Каждый шаг был тяжёлым, будто она заново училась ходить. Она представила, как выглядит со стороны: босая, стоит на холодном полу, в старых джинсах и растянутом свитере, с волосами, которые торчали в разные стороны дикими кудрями, будто она только что выбралась из урагана. Глаза, вероятно, после всего вновь опухли. Она же не наряжалась для него. Она хотела, чтобы он видел: ей всё равно. Врала себе, конечно. Она молчала. Он молчал. — Ты так и будешь держать меня на пороге, Грейнджер? — его голос прозвучал ровно, без тени раздражения, но с привычной насмешкой. — Я понимаю, что твоим соседям интересно, но сегодня я не собираюсь быть главной жертвой «Ежедневного пророка». И он сам переступил порог, закрывая за собой дверь. Снова этот риторический вопрос, как и вчера. Как и много лет назад. На нём была серая рубашка навыпуск, тёмные брюки, в руках он держал плащ. Он осмотрелся. Медленно, неторопливо. С тем выражением лица, которое Гермиона помнила ещё со школьных лет: будто всё вокруг, включая её саму, было ниже его достоинства, но он, так и быть, сделает вид, что не замечает этого вопиющего отсутствия вкуса. На ней он взгляд не задержал — коротко оценил и перевёл внимание на то, что происходило сзади: разбитые осколки, лужица воды, нож в часах. Он перевёл взгляд с этого артхауса на неё. На секунду в серых глазах мелькнуло что-то похожее на… удивление? Любопытство? Даже, кажется, тень понимания. Но лишь на секунду. — Не ждала? — спросил он. Он говорил так, будто они виделись вчера в коридорах Хогвартса, а не десять лет спустя после того, как он умер у неё на руках. Гермиона открыла рот. Закрыла. Снова открыла. В горле будто застрял ком, спрессованный из всех вопросов, которые она копила годами. И из горла смог вырвался только хрип. Малфой приподнял одну бровь, тот самый жест, от которого в школе у неё сводило скулы. — Я вообще-то предупреждал. Записку оставил. — Он говорил медленно, с лёгкой насмешкой, растягивая слова, будто наслаждаясь её замешательством, — ты, я смотрю, готовилась, — он кивнул головой в сторону разгрома на кухне. — Вечеринка в мою честь? Гермиона наконец вспомнила, что держит палочку. Одним резким взмахом она заставила беспорядок исчезнуть. Стекло, вода, нож — всё растворилось в воздухе. — Ты… — голос наконец нашёлся, но прозвучал чужим, сиплым. — Как ты вошёл? Он демонстративно посмотрел на дверь, потом на неё, потом снова на дверь. — Дверь открылась. Я вошёл. Я думал это логично, нет? — Я не открывала. — Я заметил. Он, не спрашивая разрешения, повесил пальто на вешалку у двери. Делал всё так непринуждённо, будто бывал здесь сотни раз. Следом за этим он прошёл в комнату, осматривая всё вокруг: книжные полки, забитые до отказа, фотографии на стене. Особенно долго задержал взгляд на снимке, где она смеялась с Пэнси. — Мило, — прокомментировал он тоном, которым обычно говорят «отвратительно». Ноги продолжали отказываться подчиняться, но Гермиона заставила себя двинуться. Оказалась в дверном проёме, вцепившись пальцами в косяк, словно это могло удержать её от падения. — Зачем ты пришёл, Малфой? Но он проигнорировал вопрос. — Грейнджер, почему я не удивлён, что твоя комната выглядит именно так? — Сарказм. Холодный, колючий, как осколок льда, брошенный в лицо. Он всегда пользовался им как оружием. И сейчас, в первую же секунду их встречи, наставил на неё это оружие. — Куча книжек, аккуратно расставленных повсюду, на столе всё лежит по струночке, карандаш к карандашику. Везде чистота и порядок, — усмехнулся он, обводя комнату оценивающим взглядом. — Хотя нет. Одного не хватает. Моих портретов на стенах, как у истинной фанатки. Он продолжал рассматривать комнату так, будто был или хозяином, или придирчивым покупателем. Гермиона заметила, что на столе остался блокнот с её «идеальным» планом. И это заставило её хотя бы на секунду выйти из оцепенения. Она оттолкнулась от двери и полетела к столу, одним рывком закрыв тетрадь. Хлопок раздался на всю комнату, привлекая внимание и оставляя после себя немые вопросы. Драко по-царски устроился в кресле, закинув ногу на ногу. После такой странной выходки он осмотрел Гермиону во весь рост. Дважды. «Надо было всё-таки надеть платье…» Наверное, сейчас она выглядит просто ужасно. Но она вдруг отчётливо поняла: он не собирается ничего объяснять. Не собирается извиняться. Не собирается говорить первым. Наверняка, он думает: «Свой ход я уже сделал», — ведь пришёл, вошёл и теперь стоит здесь как судья, которому плевать на приговор. Пока Гермиона размышляла и мысленно снова и снова проклинала Драко, к нему на колени запрыгнул чёрный кот. Малфой поморщился с такой брезгливостью, будто ему на брюки вывалили ведро со слизнями. — Он же рыжий был, нет? Как же его… Жигаврот… Живагроб… Жива… — Живоглот, — перебила его Гермиона, не в силах вытерпеть ещё несколько вариантов исковерканных кличек её кота. — Но это не он. Это кот Пэнси. — А… Будто хотел он что-то спросить, но не знал что. — Ещё на курсе шестом Живоглота я отправила жить к Уизли. А после не смогла с ним жить… после всего. Напоминал о родителях. — А этот… Живагроб… он вообще ещё жив? Ему же, наверное, сто лет в обед. — Он жмыр, Малфой. Они живут дольше, чем некоторые умеют извиняться. — М, — всё что произнёс Драко, всё ещё с презрением глядя на кота, который, впрочем, и не думал уходить с его ног. Блондин пошевелил пальцами, будто пытаясь согнать животное, но тот лишь мурлыкнул громче, устраиваясь поудобнее. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает. Он сидит в её кресле и ведёт себя так, будто ничего не случилось. Будто не было этих долгих лет молчания, боли, потерь. Будто они всё ещё школьники, обменивающиеся колкостями в коридорах Хогвартса. — Зачем ты пришёл, Малфой? — повторила она. Драко поднял на неё глаза. Медленно. Скучающе. — А ты всегда встречаешь гостей допросом, Грейнджер? Или только избранных? — Ты не гость. — А кто же? — он приподнял бровь. — Старый друг? Враг? Некролог, который ожил и решил навестить? Она сжала кулаки. — Я хочу знать, зачем ты здесь. — А я хочу знать, — он кивнул в сторону кухни, где ещё несколько минут назад был разгром, — что здесь произошло. Но мы не всегда получаем то, что хотим, верно? Пауза. Тишина. Кот мурлыкал, нарушая гнетущее молчание, и этот звук казался почти издевательским. Гермиона поймала себя на мысли, что готова схватить животное и вышвырнуть его за дверь, лишь бы не слышать этого урчания. — Неужели ты мне даже кофе не предложишь? — вдруг спросил он с таким видом, будто это было самое естественное в мире. — Я, знаешь ли, добирался сюда, а аппарация в Лондоне — то ещё удовольствие. Могла бы и проявить гостеприимство. Гермиона просто стояла и смотрела на него, мягко сказать, в шоке. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Он откинулся на спинку кресла, явно наслаждаясь её реакцией. — Чёрный. Без сахара. Если несложно. — Ты… — она сглотнула, сделала вдох. — Ты правда думаешь, что я сейчас буду подавать тебе кофе? Драко пожал плечами, и этот жест показался ей верхом наглости, но в то же время в нём было что‑то почти детское, будто он нарочно провоцировал её. — Я думаю, что воспитанные люди предлагают гостям напитки. Но если тебе сложно, я могу и сам. Где там у тебя кухня? — Он сделал вид, что собирается встать. — Сиди. Бросила она резко и поспешила на кухню. Руки тряслись, когда она доставала чашку. Она поставила чайник на плиту, но ожидать, когда он закипит, было невозможно. Это было выше её сил. Поэтому она взмахнула палочкой, и вода нагрелась за секунду. Залив кипяток в чашку, она кинула туда ложку быстрорастворимого кофе. «Что я делаю?» — пронеслось в голове. — «Я завариваю ему кофе. Как будто мы старые знакомые. Как будто ничего не было». Она сжала край столешницы, закрыла глаза. Глубокий вдох — на четыре счёта. Выдох — на четыре. Контроль. Нужно держать себя в руках. Кофе был готов. Она поставила чашку на блюдце. Чёрный. Без сахара. Гермиона уже хотела направиться обратно, но Драко сам явился к ней на кухню. Он остановился в дверях, посмотрел на чашку, потом на неё. — Спасибо, — сказал он так просто, что это прозвучало почти искренне. Он вытащил кофе из её цепкой хватки и сел за стол. — Зачем ты пришёл? — в третий раз. Он сделал первый глоток. Поморщился. — Горячо, — прокомментировал он. — Малфой. — Грейнджер. Она шагнула вперёд. Остановилась напротив него, по другую сторону стола. — Малфой, что за игру ты ведёшь? Он поднял на неё глаза, с тем самым выражением, которое она ненавидела больше всего на свете: будто она была муравьём, который решил задать вопрос королю вселенной. — Игру? — переспросил он. — Я, кажется, просто сижу на твоей кухне и пью отвратительный кофе. Если это игра, то правила я не читал. — Не притворяйся идиотом. — Зачем мне притворяться? — уголок его губ дёрнулся в усмешке. — Я и так хорош. Гермиона сжала челюсти так, что заныли зубы. «Раз, два, три, четыре — вдох. Раз, два, три, четыре — выдох» Она перевела взгляд на его руки и замерла. Костяшки пальцев, которыми он держал чашку, были белыми от напряжения. Именно так было и вчера на балу. Он точно так же сжимал стакан, когда увидел её с Гарри. Рукава рубашки были слегка закатаны, и она увидела край шрама. Неровного, рваного, явно не от заклинания. Гермиона уставилась на этот шрам и не могла отвести взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Драко словно почувствовал её взгляд или проследил за ним, но в итоге дёрнул рукой, заставляя Гермиону вернуть взор к его лицу. Сейчас на нем не было усмешки, сплошное безразличие, за которым угадывалось напряжение. — Да прекрати ты, Малфой! — не выдержала она, — Ты заявился ко мне в квартиру, чтобы посидеть у меня на кухне, попивая кофе? Что это если не твои чёртовы игры?! «3. Сохранение эмоциональной стабильности.» — О, игры, — губы его дёрнулись в насмешливом изгибе, не предвещающем ничего хорошего. — Это ты мне говоришь про игры, Грейнджер? Я что-то ни разу не слышал, чтобы ты меня вспоминала, ни разу не видел, чтобы упоминала хотя бы мою фамилию. Ни одного намёка. — Он наклонил голову. — Я думал, гриффиндорцы гордятся своей честностью. — Да я все эти годы думала, что ты мёртв! — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. «Не говорить. О том, что считала его мертвым» Слова повисли в воздухе. Драко замер. Рука с чашкой застыла на полпути ко рту. — Ах, — сказал он тихо. — Ну да… — Как? — спросила она мгновенно, шагнув ближе. — Что как, Грейнджер? — Как ты выжил? Как так получилось, что тебя коснулось изгнание на десять лет? Я видела документы. Просматривала их не раз, — голос её дрогнул, она отвела взгляд, потому что стыдно было признаться, сколько раз она эти списки пересматривала, выискивая знакомую фамилию. — Во всех этих списках я видела «Малфой Л.» и «Малфой Н.». Конкретно тебя там не было. Драко смотрел на неё долго. Слишком долго. — Под вторым именем. И вот сейчас он говорил нормально. Без всяких попыток уйти от вопроса, ответив не то. Гермиона моргала, не понимая. — Моё полное имя — Драко Люциус Малфой, — сказал он медленно, будто проверяя, доходит ли смысл. — По документам я проходил как Люциус. — Твой отец… — выдохнула она, и это даже не был вопрос. Она уже осознала ответ, сопоставив все кусочки пазла. — Умер в последний день битвы, — Драко произнёс это ровно, без эмоций, но желваки на скулах заходили ходуном. — Не знаю даже от чего. То ли от проклятия, то ли от разрыва сердца. Нашли его уже после, среди руин Большого зала. Гермиона прикрыла глаза. Люциус Малфой. Человек, которого она ненавидела. Который пытал людей. Который… был чьим-то отцом. Он умер там же, где и многие другие. В этом хаосе. — Я не знала, — прошептала она. — Нигде не было… — Не было, — перебил Драко. — Мама как-то смогла договориться. По старым связям, через людей, которые ещё были ей должны. Чтобы по документам меня зарегистрировали под вторым именем, то есть под именем отца. Чтобы моё имя… — он запнулся, и его кадык нырнул вниз, — чтобы оно не было запятнано окончательно. Для неё это было важно. Гермиона молчала. Она смотрела на него, на этого человека, который десять лет носил чужое имя, жил под маской собственного отца, прятался от мира, который его ненавидел. И вот ключ ко всем вопросам. Документы, с упоминанием мёртвых, где числилась фамилия Малфой. Запрет на въезд также на две фамилии. Просто всё перекручено. Жестоко, но гениально. — Твоя мама… — Поражаюсь этой женщине, — заканчивает за неё Драко, и в голосе его впервые за весь вечер проскальзнуло что-то тёплое. Почти нежность, такая неуместная на этом лице, привыкшем к маске высокомерия. — Она потеряла мужа, дом, статус, репутацию. Но вытащила меня. И себя. Мы жили во Франции, потом в Италии. Маленькие дома, никакой магии, никаких связей. Она научилась готовить, представляешь? Нарцисса Малфой у плиты. Он улыбнулся, но усмешка вышла кривой. — Та самая женщина, что раньше не могла и представить, что прикоснётся к магловским вещам… Она сама убиралась по дому, ходила на рынок. Она поменяла всё. Научилась быть просто женщиной, а не леди Малфой. И всё это ради меня. Чтобы у меня был шанс. Он смотрел на чашку в своих руках, выводя на ней узоры большим пальцем. Казалось, он видел далеко не керамику. — Она умерла два года назад. Тишина вновь залила комнату. Грейнджер осела на стул напротив него. Ноги стали ватными и совсем не держали. Она потянулась через стол к его руке. — Драко… Я… — Грейнджер, заткнись. Кисть так и не коснулась его. Застыла в воздухе, а потом бессильно опустилась на столешницу. Он поднял на неё глаза, и в них больше не было той усталости, что минуту назад. Только лёд. Колючий, знакомый, малфоевский лёд. — Я не хочу, чтобы ты меня жалела, — чеканил он каждое слово. — Слышишь? Не смей. — Я не жалею, я просто… — А что же ты тогда делаешь? — перебил он резко, подаваясь вперёд. — Смотришь на меня с этими глазами… «Бедный Драко, мама умерла, папа умер, десять лет скитался…» — Он передразнивал её, и это было отвратительно. — Я не нуждаюсь в твоей жалости, Грейнджер. Ни тогда не нуждался, ни сейчас. Она резко отдёрнула руку, будто обожглась о раскалённый металл. Пальцы дрогнули, а в груди что‑то болезненно сжалось. — Я не жалею, — повторила она глухо, почти шёпотом, но тут же собралась с силами и добавила твёрже, — Я просто… хочу понять. — Понять? — он фыркнул, и этот звук резанул по ушам. Его взгляд стал колючим, насмешливым. — Что именно? Почему я не сдох под теми камнями? Почему не объявился раньше? Почему не писал тебе любовные письма все эти годы? — Да! Слово вырвалось громче, чем она планировала. Он замолчал. Смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, от которого по спине бежали мурашки. — А ты, Грейнджер? — спросил он тихо. — Ты писала? Она открыла рот, намереваясь высказаться, но просто захлопнула его, опустив глаза. На столешнице остался едва заметный след от её ногтей. Она даже не заметила, когда успела впиться в дерево, оставляя эти маленькие полумесяцы. — То-то же, — кивнул он. — Мы оба хороши. Он откинулся на спинку стула, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. Взял чашку, отпил и снова поморщился. Да скривился так, будто она подала ему яд. Этот жест начинал её бесить. Каждый раз одно и то же, будто он нарочно проверял её терпение. Дергал за ниточки и смотрел, сколько она выдержит. — Ты невыносим. — Слышал уже, — сказал он вдруг другим тоном. Легче. Почти буднично. — Знаешь, Грейнджер, а у меня ведь всё хорошо. Правда. Она смотрела на него, не понимая, куда он клонит. — Работа есть, — продолжил он лениво, вновь разглядывая кружку. Водил пальцем по ободку, не глядя на неё. — Дом в Италии. Собака, если хочешь знать. Лабрадор. Глупый, но преданный. — он хмыкнул себе под нос, — И семья. Слово «семья» он произнёс слишком быстро. Слишком легко, будто хотел от него избавиться. Гермиона смотрела на него и хлопала глазами, пытаясь осмыслить сказанное. Он был прямо перед ней, живой, настоящий, и говорил эти слова. А его рука, лежавшая на столе, медленно сжималась в кулак. — Что? — Семья, — повторил он, поднимая на неё глаза. — Жена, двое детей. Вот дочке недавно восемь исполнилось, сыну пять. В общем всё, как у людей. Обычная жизнь. Она смотрела на него и не могла пошевелиться. Слова падали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами боли, которая проникала всё глубже, разрывая что‑то внутри. — А ты, — продолжил он, и в голосе появились нотки чего-то неестественно-бодрого, — я слышал, стала министром магии. Поздравляю, кстати. Великая Гермиона Грейнджер, героиня войны, спасительница магического мира. — Он расплылся в улыбке. — Я тобой горжусь. Правда. Он сделал ещё глоток кофе, снова театрально наигрывая отвращение. — У каждого своя жизнь, Грейнджер. Внутри Гермионы будто что-то рухнуло. Обрушилось с глухим, невыносимым грохотом, погребая под собой всё, что она выстраивала в течение десяти лет. Слова попали прямо в сердце. Холодные и равнодушные. Жена. Дети. У него есть жена. И дети. Двое детей. Просто замечательно. Но что хуже — он знал. Он видел её жизнь и ничего не делал. — Ты знал? — голос сорвался, но она не обратила внимания. — Ты, блять, всё знал? — Ну, газеты я читаю, — пожал он плечами. — Твоё лицо оттуда не вылезает, Грейнджер. Сложно было не заметить. Этот жест, это выражение лица — такое равнодушное, такое малфоевское — стало последней каплей. Она вскочила так резко, что стул с грохотом опрокинулся, ударившись спинкой о пол. Звук разнёсся по кухне, отразился от стен, но она уже ничего не слышала. — Ты видел всё! Все новости! Все статьи! И ни разу, ни разу, мать твою, не написал?! — Грейнджер… — Да как ты посмел?! — голос перешёл в крик, горло обожгло, но она не могла остановиться, она впервые дала себя волю. — Как? Грёбаный ты сукин сын, Малфой! Она обошла стол. Подошла к нему вплотную, так близко, что почувствовала запах его одеколона, тот самый, который помнила ещё со школы. Неужели он специально выбрал его? Или это просто совпадение? Драко даже не пошевелился, только смотрел на неё снизу вверх — спокойно, почти с интересом, будто изучал редкое насекомое. Это спокойствие подливало масло в огонь. — Я десять лет! Десять лет, слышишь?! — она ткнула пальцем себе в грудь. — Писала тебе письма! Каждый день! Первый год — почти каждый день, потом реже, но всё равно продолжала писать! Думала, ты мёртв! Думала, что я тебя похоронила и никогда больше не увижу! — Грейнджер… — он поднялся со стула, но она не дала ему договорить. — Не смей меня перебивать! — её трясло так, что зубы стучали. — Я ночами не спала! Я списки погибших перечитывала сотни раз, искала тебя! Я… я… Слёзы потекли по щекам. Она смахнула их тыльной стороной ладони, размазывая по лицу, не замечая, как они капают на свитер, не замечая ничего, кроме этой разрывающей боли в груди. — А ты, оказывается, всё это время… жена… дети… Италия… — она задыхалась, хватала ртом воздух, но его не хватало. — Ты смотрел на меня вчера и делал вид, что я тебе никто! А сегодня сидишь тут, пьёшь мой кофе и говоришь мне, что у тебя произошло за эти годы! Как прекрасно ты жил! Так нахрена ты явился? Она замолчала, тяжело дыша. В комнате было тихо, слишком тихо для бури, которая только что пронеслась. Она смотрела на него — на этого человека, которого любила больше жизни. В смерть которого отказалась верить до последнего, до самой последней секунды. Которого она в тот день так пыталась спасти, вытащить из-под камней, удержать в этом мире, чувствуя, как его кровь пропитывает её мантию. Который только что разбил ей сердце вдребезги, даже не прикоснувшись. — Я ненавижу тебя! — выкрикнула она. — Ненавижу! После того, что было, ты… Ты… Она размахнулась. И дала ему пощёчину. Звук получился громким для маленькой кухни. Её собственную ладонь обожгло, будто она коснулась открытого огня. Голова Драко чуть мотнулась в сторону, светлые волосы упали на лицо, закрывая глаза. На щеке тут же проступил красный след. — Ненавижу! Ненавижу! Ненав… Она могла бы продолжать. Кричать, пока голос не сорвётся окончательно. Бить, пока не отнимутся руки. Рвать эту проклятую тишину, пока в груди не кончится воздух. Но в соседней комнате что-то упало. Что-то тяжёлое. Глухой стук, от которого она вздрогнула всем телом. Гермиона словно ударило током, она пришла в себя и осознала, что только что сделала. Гробовая тишина окутала их. Она взглянула на свою руку. Пальцы дрожали, кончики горели, ладонь отзывалась тупой пульсирующей болью. А потом перевела взгляд на его щеку. Та становилась всё краснее и краснее, на ней проявились чёткие отпечатки её пальцев. Пять полос, которые горели, как клеймо. Он не шевелился. Не поднимал руку, чтобы потрогать. Не говорил ни слова. Просто стоял и смотрел на неё. В его глазах, на удивление, не было злости. Не было презрения. Не было даже той ледяной пустоты, которой он отгораживался весь вечер. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. — Я… — слова кончились. Из горла вырывались только непонятные, сдавленные звуки — не то всхлипы, не то попытки вдохнуть. Она зажала рот рукой. Той самой, которой только что ударила его. Слёзы потекли с новой силой. Она смотрела на него сквозь мокрую пелену и не могла вымолвить ни слова. Что я наделала? Она попятилась и наткнулась спиной на стену. Ей так хочется провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться в воздухе, стать пылью, стать ничем, лишь бы не видеть этого следа на его лице. Она зажмурилась и стала трясти головой, будто это могло стереть последние минуты, превратить их в дурной сон. Волосы летели в разные стороны, прилипали к мокрым щекам, но она не останавливалась — Я… Просто… Я… Слова путались, так и не успевая собраться в цельную мысль. Она захлёбывалась ими, захлёбывалась слезами, захлёбывалась этим кошмаром, в который превратился вечер. Плечи тряслись от беззвучных рыданий. Спина скользнула по стене вниз. Она уже почти очутилась на полу, чувствуя, как холодный кафель встречает её, когда… Тёплые руки схватили её за плечи. Она не успела ничего понять. Просто в одно мгновение перестала падать, потому что он рванул её на себя. Прижал. И это было куда хуже ответного удара. Драко Малфой… Драко, мать его, Малфой обнял её. Она понимала, что так быть не должно, что это неправильно, поэтому стала биться в его руках. Несколько секунд, смешных и жалких. Пыталась оттолкнуть, вывернуться, ударить снова. Кулаки без силы ударялись в его грудь, в плечи, куда попало — потому что Гермиона закончилась ещё в начале этого вечера, вся, без остатка. Но он держал крепко, не разжимая, не отпуская, будто знал, что сейчас она нуждается в этом больше всего. — Отпусти… — всхлипнула она уже тише. — Грейнджер, — его голос прозвучал глухо, где-то над её макушкой, — замолчи. И она замерла. А потом сдалась. Руки, которые только что пытались его оттолкнуть, вцепились в его рубашку. Мёртвой хваткой, будто он был единственным, что могло удержать её. Она уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась. В голос. Навзрыд. Так, как не позволяла себе никогда. Ни после битвы, ни после похорон, ни после всех этих десяти лет одиночества. И это были все эмоции разом: и потерянные годы, и несбывшиеся надежды, и любовь, которую она так и не смогла забыть, и боль, и отчаяние, и крошечная надежда. Он не говорил ни слова. Просто стоял и держал её. Одной рукой обхватив за плечи, другой прижимая её голову к себе, мягко поглаживая по спутанным кудрям. Его пальцы путались в её волосах, разбирая узлы, и это было так нежно, так неправильно, что хотелось кричать, но вместо этого она только сильнее прижималась к нему. Она слышала, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Живое. Совсем не так, как в тот день, когда они оба были в аду. Она всхлипывала, комкая его рубашку, чувствуя, как ткань намокает от её слёз. И где-то на границе сознания, сквозь шум в ушах и пульсирующую боль в висках, она вдруг поняла: он не отстраняется. Держал так, словно он ждал этого момента так же долго, как она. Но ведь это глупо, да? Не может быть такого. Она не знала, сколько прошло времени. Секунды? Минуты? Целая вечность. Мысли о неправильности били наотмашь, но тело не слушалось — оно хотело остаться здесь, в этих руках, хотя разум кричал, что это ошибка, что нужно остановиться, пока не стало слишком поздно. Гермиона чувствовала его пальцы в копне своих волос, чувствовала, как её собственные пальцы, вцепившиеся в его рубашку, вдруг онемели, а плечи успокаивались. Мурашки пробежали по спине ледяные, отрезвляющие. Грейнджер, что ты делаешь? Ты так никогда бы не поступила. Опомнись. Она сделала вдох, считая про себя. Потом ещё раз. И ещё. Ритм помогал собраться, вернуть контроль над телом и мыслями. Она резко выпрямилась, отталкивая его. Движение вышло рваным, почти истеричным. Руки упёрлись ему в грудь, туда, где только что лежала её щека, и оттолкнули с силой, которой она в себе не ожидала. Драко не сопротивлялся. Он просто разжал руки, позволяя ей выскользнуть. Позволяя ей сбежать. Она сделала несколько шагов назад, вновь встречаясь спиной со стеной, и только после этого позволила себе поднять на него глаза. Драко стоял на том же месте. Руки опущены по швам. Его рубашка была измята и мокра от её слёз. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ничего, кроме усталости. И ещё чего-то, чего она боялась разглядеть, потому что если разглядит, то уже никогда не сможет отпустить. — Грейнджер, — начал он, и голос у него был хриплый, чужой. — Нет. Слово прорвалось резко, как выстрел. Она не знала, что он хотел сказать, но знала точно: не может этого слышать. Не сейчас. — Не надо, — добавила она тише, — Ничего не говори. Гермиона опустила голову вниз, чтобы не смотреть на него. Она глядела в пол, на его ботинки с потёртыми носами, на свои босые ступни, на трещину в кафеле, которую давно собиралась заклеить, на крохотный осколок чего‑то светлого у плинтуса. На всё, что угодно, только не на него. Не в эти серые глаза. А позже она и вовсе развернулась, выходя из кухни. Она шла по коридору, чувствуя спиной его взгляд. В голове крутились обрывки фраз, воспоминания, вопросы без ответов. Она старалась отвлекаться на что угодно: на узор обоев, на скрип половицы под ногой, на далёкий гул города за окном — лишь бы не думать о том, что только что произошло, лишь бы не дать эмоциям снова вырваться наружу. Она зашла в спальню, а следом оказалась у деревянного шкафчика, дернула его на себя, тот с привычным скрипом открылся, обнажая содержимое. Письма. Сотни писем. Конверты разного размера, разной бумаги, от пергамента до обычных офисных листов. На некоторых стояли даты, на некоторых — нет. Все они были сложены по стопкам, перевязанные бечёвкой, которая за эти годы успела выцвести и поистрепаться. Каждая пачка конвертов была разобрана по категориям и годам, ведь даже в хаосе важно найти порядок. Первые письма были аккуратными, исписанными ровным, старательным почерком, почти каллиграфическим. Она тогда ещё верила, что если написать достаточно красиво, достаточно правильно, письмо обязательно дойдёт, вот просто магическим образом найдёт своего адресата сквозь время и расстояние. Со временем почерк становился мельче, торопливее, строчки съезжали. Она нередко писала по ночам, при свете палочки, или когда коридоры Министерства затихали, а в голову лезли мысли, от которых хотелось кричать. Это стало таким прекрасным способом хранить память о нём. Ведь Гермиона ни с кем не поднимала эту тему, а это была единственная ниточка, которая так и не смогла порваться с того дня. Это связывало её с ним. Она схватила стопки в руки и рванула обратно на кухню. Драко стоял у окна. Спиной к ней, руки в карманах брюк. Он смотрел на улицу, на огни ночного Лондона, и в тусклом свете уличных фонарей его силуэт казался чужим, почти призрачным. Он обернулся, когда услышал её шаги. Взгляд упал на конверты в её руках. Малфой изогнул одну бровь, но ничего не сказал. Гермиона скинула все бумаги на стол. Они упали с глухим шорохом, несколько конвертов соскользнули на пол, но она даже не заметила. — Это тебе. Делай с ними, что хочешь. Читай, не читай, сжигай, выбрасывай — что хочешь. Мне всё равно. Она знала, что врёт. Ей не было всё равно. Ей никогда не было всё равно — каждое письмо, каждая строка, каждая слеза, упавшая на бумагу, были частью её самой. Но сейчас, в эту секунду, единственное, что она могла сделать, — это отдать их. Отдать и уйти, пока не передумала, пока не бросилась к нему снова, пока не сказала или не сделала то, о чём пожалела бы ещё больше. Она развернулась и направилась обратно в спальню, не оглядываясь, шаг за шагом, будто отсчитывая последние мгновения перед чем‑то неизбежным. — Грейнджер, — окликнул он её. Она остановилась у двери, но на него не взглянула. — Что? Пауза. Он не ответил, и Гермиона всё же обернулась к нему и горько усмехнулась. Она смотрела на него и понимала: между ними было всего несколько шагов, но сейчас это расстояние куда больше. Оно было бесконечным. Целая жизнь, которую они не прожили. Десять лет, которые никто не вернёт. Он выбрал не её. Он всегда выбирал не её. — У каждого своя жизнь. Ты прав. Он ничего не отвечал. Лишь продолжал смотреть на неё, и на его лице было лишь что-то, похожее на боль, которую он так же старательно прятал, как она все эти годы. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. Он не сделал ни шага в её сторону. — Спокойной ночи, Малфой. И Гермиона наконец-то смогла выйти из этого напряжённого помещения, закрыв за собой дверь. Драко остался в кухне один на один с самим собой. Он стоял посреди кухни и смотрел на конверты. Десятки. Сотни. Некоторые из пергаментов лежали отдельно, без верёвки. Например, волнистый, жёлтый и потрёпанный конверт. На нём стояла дата:

3 мая 1998 года.

Малфой вернулся на стул, где просидел всё это время. Он просто сидел и смотрел на эти стопки, не трогая их. Он провёл рукой по лицу, сжимая переносицу, и замер, глядя на конверты. — Дурак, — сказал он в тишине. — Какой же я дурак. Гермиона услышала с кухни щелчок аппарации. Всё это время она стояла у двери неподвижно, опираясь на неё спиной. Этот звук словно заставил её вернуться в реальность. Он ушёл. Спина медленно сползла по двери вниз. Она села на пол, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. В доме было тихо. Так тихо, что она слышала, как бьётся её собственное сердце. У него жена. Дети. И вдруг ей стало стыдно. Не за пощёчину, а за ту минуту, когда она позволила себе упасть в его объятия. За то, как её пальцы вцепились в его рубашку. За то, как она прижималась к нему, будто имела на это право. Но этого права у неё не было. Никогда.