беспричинное

      Он успел только поднять глаза, сразу же рассмотрев идущего навстречу. Женя широкими шагами летел через коридор — и легко улыбнулся, проходя мимо.       Только уголком губ, еле заметно подмигивая, ни на секунду не замедляясь. Пронёсся вперёд, ненадолго задерживая взгляд.       Так, будто ничего не было.       Так, будто они только вчера впервые пожали друг другу руки и торопливо представились. Новые знакомые. Старые приятели.       Будто не было почти года оглушающей тишины и переписки, удалённой у обоих.       Марк её не удалял. Даже узнал об этом совершенно случайно, пару месяцев назад, когда хотел скинуть кому-то старое фото, которое давным-давно отправлял Жене — и не нашёл переписку ни в ленте, ни в поиске.       Хорошо, что тогда получилось просто улыбнуться, глядя в пустой диалог.       Улыбнуться этой глупой мысли, что всё, что в той переписке было — то, что он мог вспомнить из бессвязных, коротких сообщений, — словно почудилось.       Как не было долгих разговоров, которые, оказывается, не имели никакого смысла. Не было выяснения отношений, поднятых голосов, молчания — которое тогда казалось страшнее скандала.       Не было всего того, что он старался не помнить. Всего необъяснимого.       Того, сколько раз они оказывались друг у друга на пороге. Один раз, второй, третий, пятый. Двенадцатый. В какой-то момент он перестал считать.       Как из прошлой жизни.       В переписке теперь только издевательский приветственный стикер и насмешливое «Сообщений пока нет» с многоточием.       Между ними, проходящими мимо, тоже пока ничего нет.       Или без «пока». «Пока» уже раз было сказано, когда перед тем, как выйти в подъезд, закрывались глаза. Когда закрывалась чужая входная дверь, когда закрывалась регистрация на рейс, вылетающий через пару часов.       Он тогда приехал заранее, даже устал ждать посадку, но всё равно мучился от мысли, что куда-то — сам не знал, куда, — всё-таки опоздал.       Или наоборот. Не опоздал, а пришёл слишком рано.       Не то время?       Может, дело было в месте. В скрипучих лавках раздевалок, в ударах тяжелых дверей ледового, в запахе старых спортивных залов. Или в тех тёмных служебках, куда они несколько раз забивались, хотя сами не знали, зачем.       Тогда кололо в пальцах, давило в груди, пока совсем рядом цокали чьи-то каблуки, а ещё ближе — обжигало чужое дыхание. Там было так тесно, что выдохами приходилось обмениваться, как в старой песне. У них было одно на двоих.       Может, всё-таки не то место. Ниже, выше. Второе, первое, третье. Бронза, серебро, золото. Десятое.       Им никогда нельзя быть довольным, где бы ты ни стоял. Собери хоть тысячу комбинаций — кто-то всегда проиграет. Никогда не получалось сделать вид, что золото, бронза, серебро, десятое — не имеет значения.       Ещё хуже, если проиграют оба.       Или дело не во времени и не в месте. Не в местах. Может, просто не нужно было относиться ко всему этому так, словно каждое слово, брошенное одолжением и без ожиданий, и вправду было чем-то важным.       Наверное, нужно относиться ко всему проще. И тогда нужно было проще относиться ко всему, что между ними.       Так, как относился Женя, который только что подмигнул, проходя мимо, и слабо улыбнулся.       Раньше он так не делал. Раньше не улыбался. Только тогда, когда разговора было не избежать, и приходилось делать вид, что у них всё так же, как и раньше. «Нормально общаемся» — про какие-то неважные вещи, про настроение и погоду, про лёд и других людей.       Никогда не про друг друга.       Марк, заметив улыбку, успел улыбнуться ему в ответ.       Шаг, второй, доли секунд — они разошлись, он — к раздевалкам, Женя — ко льду, и на коньках у него до сих пор старые чехлы.       Успел заметить это за доли секунд, проходя мимо.       Или всё-таки не тот человек. Есть и другие люди, те, что ещё ближе. Те, кому нужно будет ответить и перезвонить. Те, с кем на вечер уже есть планы.       С Женей — нет. Без всяких «пока».       И Марк, кажется, знал об этом весь год. Само собой разумеющееся — ведь то, последнее «пока» уже было сказано. Может, даже не один раз. Прощаться почему-то приходилось чаще, чем здороваться.       Они всегда прощались дольше, чем здоровались.       А Женя улыбнулся, проходя мимо. Без повода и без задней мысли. Хотя читать его мысли, и понимать, что творится там, внутри, никогда не получалось.       Сзади гулко, с дрожью ударила тяжелая дверь. На пару секунд вернулся фоновый шум от нескольких тысяч пар глаз, что остались за спиной.       Там же, под этими взглядами, вот-вот будут одни глаза. Те, которые только что ему подмигнули.       И всё, конечно, давно было ясно. Само собой разумеющееся. Но всё равно пришлось встряхнуться, зажмуриваясь и торопливо оглядывая полупустой коридор.       В кончиках пальцев снова закололо — и он встряхнул ладони, как от налипшего песка.       Колоть перестало.       Вечер давно расписан. В нём столько других людей, что думать об этом — о том, как тот улыбнулся, проходя мимо — было бы сущей глупостью. Он не думал, торопливо распуская и по новой затягивая шнуровку.       Нет, всё-таки думал — о том, что что лучше бы Женя так не улыбался.       Если долго прощаться, то насовсем. Если «Сообщений пока нет», то лучше не появляться новым.       Если один раз не получилось, лучше не наступать на те же грабли.       У них не получалось столько раз, что пришлось научиться ловить рукоять, летящую в лоб — прямо так, на реакции. Только всё равно каждый раз было больно.       Всё давно в прошлом, но он зачем-то улыбнулся. Без мотива, без повода. Так, будто ничего не было.       Марк улыбнулся в ответ так, будто они заново познакомились.       Вокруг другие люди. Другие важные люди. Он сам — другой, и всё вокруг не похоже на прошлое.       Женя, когда подмигивал, тоже почему-то показался другим. Или таким же — но смотреть на него, как тогда, в первые разы, было боязно.       Как подходить к самому краю, заглядывать вниз — даже зная, что не сорвёшься.       Всё изменилось. Он знал, что не напишет и не позвонит. Только обязательно улыбнётся в ответ, чтобы не показалось, что между ними что-то осталось оттуда. Из прошлой жизни.       И он не возьмёт его за руку. Только если Женя, улыбающийся так, будто встретил Марка вчера в первый раз, не протянет ладонь, ни о чём не спросив.       Тогда взяться придётся. Не по своей воле, не от того, что к чужой руке — к нему самому — хочется тянуться. Его всё равно толкнёт что-то другое.       То, что толкнуло улыбнуться в ответ, и то, что не даёт перестать задерживать дыхание каждый раз, когда они оказываются рядом. И каждый раз так же, как тогда — с одним на двоих, в тесноте и лицом к лицу.       Всегда толкает что-то долгое. Необъяснимое. Что-то, от чего пора бы избавиться за столько лет.       Наверное, это же — странное, беспринципное — толкнуло Женю улыбнуться ему в коридоре.       Наверное, это же толкнуло его протянуть ладонь первым, хотя на то не было никаких поводов.       А Марка — сразу же взяться в ответ.       Он знал, что от этого не получится избавиться. Пытался столько раз — столько лет — что не помнил, как жилось раньше.       Жилось, наверное, плохо. Как минимум — точно скучнее.       Наверное, поэтому он и улыбнулся. Даже не задумавшись. И крепче сжал его руку.       Без всяких причин.