touch like velvet

15 декабря 1988 года. Хокинс, штат Индиана, почти захлёбывается. Маленький город заливает проливным дождём — ледяным, колючим, таким, что не остаётся ни пяди сухой земли. Льёт уже не первую неделю, и кажется, будто над всем Хокинсом нависла тяжёлая, промозглая тень, которую он никак не может стряхнуть. Начинает казаться, что дождь не закончится никогда; что город однажды просто уйдёт под воду, и потоком унесёт дома, ухоженные клумбы, машины, велосипеды и дорожные знаки. Конечно, этого не случится. В Хокинсе ничто плохое не задерживается навсегда. Оно просто возвращается — снова и снова, по замкнутой петле, как вагончик на американских горках. И именно в этот день, когда солнце незаметно тонет за верхушками деревьев, окружающих Хокинс, Уилл Байерс впервые понимает, что он по-настоящему один. Укрывшись от ливня за серыми сланцевыми стенами дома, Уилл сидит в гостиной, закутавшись в одежду, — не совсем спит и не совсем бодрствует. Уже почти сорок пять минут он слушает, как дождь бьётся о стекло и медленно стекает по большому окну рядом, впитывая редкую тишину, словно не уверен, когда ему снова выпадет такой покой. И мысль эта вовсе не кажется надуманной: в доме Байерсов подобные моменты случаются редко. Поэтому вместо того чтобы читать или рисовать, как он обычно делает в дождливые дни, Уилл просто сидит, не отрывая полуприкрытых зелёных глаз от капель, ползущих вниз по стеклу. Сначала он не осознаёт, что один. Это подкрадывается, как всегда, исподволь — мимолётной мыслью, которая раздувается, словно воздушный шар, наполняя его изнутри горечью. Он, конечно, знает, что один. Потому что всегда был. Почти всегда, — упрямо поправляет он себя, подтягивая колени ближе к груди и продолжая смотреть на дождь. Почти всегда. Уиллу было бы легче принять окончательное одиночество, чем то короткое утешение, которое у него когда-то было. То самое утешение, принесшее лишь боль, злость и чувство вины. Утешение, которое снова его покинуло, оставив таким, каким он был изначально: одиноким. Тогда это казалось нормальным, правда? Даже если это было неправильно. Хватит. Ты не можешь больше об этом думать, — одёргивает себя Уилл в глубине сознания. Он, конечно, не возражал. Если бы возражал — он всегда говорил, что что-нибудь с этим сделал бы. Но вместо этого Уилл проводит пальцем по колену своих джинсов и смотрит в окно, впитывая мысли так, будто ему их всё ещё мало. Тишина, разумеется, порождает такие вещи. Он не может укротить своё одиночество — так же, как луна не может остановить свои фазы, а океан — приливы и отливы. Так уж заведено, думает он. Мне суждено быть одному — и так должно быть. А как иначе он вообще жил? Так почему же всё равно больно? Эта тишина сейчас необходима — нет худа без добра, — короткое благословение, заглянувшее в дом Байерсов, прежде чем резкий звонок домашнего телефона разрезает тишину, как лезвие. Тихо простонав, Уилл выбирается из своего недавно ещё уютного положения на диване и в одних носках пересекает гостиную, направляясь в коридор. Он ступает по ламинату, пока телефон выдаёт ещё пару натужных звонков. Он не бежит — даже не ускоряет шаг, — но в его движениях есть та спешка, которую по-настоящему понимают только он и Джонатан. Сняв трубку с рычага, Уилл зажимает её между ухом и плечом и поворачивается обратно к окну гостиной. В трубке коротко трещит статика — и только потом наконец раздаётся голос. — Лонни?.. — осторожно, почти шёпотом произносит кто-то на том конце провода. Уилл замирает. Вот уж правда — помяни чёрта. — Он спит, Джонатан, — ровно отвечает Уилл, прислоняясь к стене и наблюдая, как дождь стекает по стеклу. Со своей стороны он слышит, как Джонатан отодвигается от телефона и глубоко выдыхает. Он понимает, что не должен был этого слышать — но не может не узнать в этом себя. — О… привет, Уилл… э… я его не разбудил? — нервно спрашивает Джонатан и замолкает, словно ждёт, что Уилл проверит. Тот, конечно, проверяет: всего на секунду отталкивается от стены, бросает взгляд вглубь коридора и отводит трубку от лица. Дом снова встречает его оглушающей тишиной. Уилл возвращает трубку к уху. — Нет, к счастью, — бормочет он, бросая взгляд в коридор, словно прислушиваясь к нему. — Хорошо… э… я, вообще-то, звонил тебе, — признаётся Джонатан. — Насчёт сегодняшнего вечера. И Уилл чувствует, как напряжение, стянувшее плечи, ослабевает — не от облегчения, а от понимания. Засунув руку в передний карман джинсов, Уилл нащупывает два бумажных прямоугольника, которые бережно хранил последние две недели. Сердце проваливается ещё до того, как Джонатан успевает продолжить. Он и так знает, что сейчас услышит. Перебирая билеты в кармане, Уилл тяжело сглатывает и прижимает трубку плотнее к уху. — Ты сливаешься, — шепчет он, раздавленный. Уилл на мгновение чувствует себя ничтожно маленьким — из-за того, как сильно его это задело. Листки в кармане — это две последние зарплаты за летнюю подработку в кинотеатре, и для Уилла они значат куда больше, чем просто бумага. Они с Джонатаном уже несколько недель собирались пойти на повторный показ Killer Klowns from Outer Space — с того самого утра, когда Джонатан вёз Уилла в школу, и они увидели на фасаде кинотеатра Хок афишу, обещающую возвращение фильма на большой экран на ограниченное время. Он знает, как это для меня важно, — думает Уилл, сдерживая желание проворчать, как обиженный ребёнок, пока пальцы сильнее вдавливаются в прохладный пластик трубки. Что вообще может быть важнее этого? Учёба. Учёба важнее. — Уилл, я не… послушай, я правда хочу пойти, ладно? Просто я сейчас… — пауза на том конце, шорох, приглушённый звук, будто задели микрофон. — Я сейчас очень загружен. Тем, чтобы быть взрослым. Или делать вид, что ты взрослый. Работать — или притворяться, что работаешь. Всем, лишь бы держаться подальше от дома. Уилл ненавидит себя за эту злую горечь. — Уилл? — тихо зовёт Джонатан, и Уилл возвращается в разговор, прочищая горло, словно это может отогнать разочарование. Не то чтобы это была единственная причина, ради которой я вообще сегодня встал, — жёстко одёргивает он себя, чувствуя, как сводит желудок. — Всё нормально. — Ты всё равно можешь сходить. Ну знаешь… может, Дастин или Лукас пойдут с тобой. Уилл дёргается. Не из-за имён лучших друзей — и даже не из-за самого предложения. Он вдруг вспоминает, когда в последний раз делал что-то с братом, не сводя разговор к жалобам на отца, сидя по-турецки на полу в комнате Джонатана. И с нарастающей болью понимает, что не может вспомнить. — Я сказал, всё нормально, — коротко отвечает Уилл, услышав, как в конце коридора скрипят пружины кровати. Он сильнее прижимается к стене, проводя большим пальцем по пластиковому корпусу трубки. — Ты злишься на меня, да? — тихо спрашивает Джонатан, и Уилл коротко выдыхает в тот самый момент, когда отец, шаркая, выходит из спальни. Уилл бросает на него быстрый взгляд — лишь на секунду, чтобы оценить, в каком он состоянии. Лонни, босой, молча тащится по коридору в сторону кухни. На нём свободная белая футболка и простые пижамные штаны тёмно-серого цвета; на Уилла он даже не смотрит. Проходя мимо младшего сына, он недовольно бурчит что-то себе под нос. У Уилла с силой сжимаются зубы — инстинктивно, до боли. На другом конце провода Джонатан продолжает: — Уилл? — Да, я здесь. Нет, я не… — Уилл запинается, бросая взгляд в сторону отца, который уже стоит у холодильника, приседает и тянет на себя дверцу, — …я не злюсь. Просто… мы собирались сделать это вместе, понимаешь? Мы с тобой. — Я… я знаю, Уилл, и мне правда жаль, просто я— — С кем ты разговариваешь? Уилл мгновенно напрягается, услышав из кухни слегка заплетающийся голос отца. Звук захлопывающегося холодильника отдаётся в ушах, как протяжный гудок поезда. Уилл сильнее прижимает трубку к уху, делая вид, будто не слышит сонного, вялого вопроса. — …и тут правда становится очень загруженно, ну знаешь. Учёба и всё такое, — договаривает Джонатан, заканчивая мысль, из которой Уилл уловил лишь половину. — Я понимаю, Джонатан. Может, мы в другой ра— — Если это твоя мать, передай ей, что она мне, блядь, должна деньги. Реплика Лонни будто подливает масла в огонь. Желудок Уилла болезненно сжимается, и он резко оборачивается к отцу. Отводя трубку от уха, Уилл с отвращением наблюдает за полупьяной вознёй Лонни. Тот прислонился к столешнице, сжимая в руке холодную банку пива, и с усталой неловкостью пытается открыть её. Наконец язычок поддаётся — крышка щёлкает, раздаётся глухой пшик, и Уилл больше не может сдерживаться. Обычно с этим у него проблем нет. Проблемы появляются только тогда, когда речь заходит о Джойс. — Если тебе так нужны деньги, хоть раз поговори с ней сам, — огрызается Уилл. Слова хлещут, как удар кнутом. Лонни замирает, сжимая банку, и смотрит на Уилла так, будто тот только что загорелся у него на глазах. Прежде чем лицо отца успевает измениться, Уилл отворачивается к стене и снова прижимает трубку к уху. Джонатан уже начал что-то спрашивать про Лонни, но Уилл не в состоянии сейчас слушать. — Я всё-таки его разбудил, да? — — Знаешь что, не переживай, ладно? Правда. Это просто глупый фильм. Слушай… — говорит Уилл, наматывая телефонный шнур на палец и тут же отпуская его. — Я пойду. Но, эм… увидимся, когда ты вернёшься домой, хорошо? — Уилл? — осторожно окликает Джонатан, догадываясь, в какой ситуации оказался брат, но его возражение так и остаётся без ответа. — Пока, Джонатан, — тихо произносит Уилл и опускает трубку на рычаг. Щелчок звучит оглушительно громко в тишине дома. Он и сам не понимает, почему эти слова ощущаются такими окончательными — но в них есть что-то тяжёлое, оседающее внутри. Уиллу хочется снова поднять трубку, набрать номер Джонатана, получить ответ — хоть что-нибудь. Хочется попросить его всё-таки прийти. На всякий случай. Потому что, возможно, это понадобится. Чёрт возьми, ему и правда это нужно. Обычно всё не заходит так далеко, когда он огрызается, — но каждый раз он задаётся вопросом, не станет ли когда-нибудь иначе. Он знает: однажды станет. Просто не знает, когда именно наступит этот день. Сделав шаг назад и отвернувшись от телефона, Уилл тут же получает жестокий толчок. Его отбрасывает к стене — лопатки с силой врезаются в облезлые обои. Одна только боль от удара заставляет холодные мурашки пробежать по его рукам. — Чё ты, блядь, мне только что сказал, щенок? — цедит Лонни сквозь сжатые зубы. Пивная банка, брошенная на кухонной столешнице, медленно покрывается каплями конденсата, пока он загоняет младшего сына в угол. Он невысокий — никто из Байерсов, кроме Джонатана, ростом не вышел, — но то, чего ему не хватает в сантиметрах, он с лихвой добирает наглостью. Давить на Уилла ему удаётся без всякого труда. — Напомнить тебе, чей это дом? И за чей счёт ты тут живёшь? Уилл, конечно, хочет промолчать. Хочет ничего не говорить — и ничего не получать в ответ. Но так никогда не бывает. Сердце начинает колотиться слишком быстро, и Уилл резко втягивает воздух, открывая рот. — Я сказал, если ты— Он не успевает договорить. Бледная рука отца резко поднимается — и уже через секунду сминает ткань рубашки у него на груди. Материя собирается в кулаке, и Уилла резко дёргают вперёд, так близко, что их носы почти сталкиваются. Лонни смотрит ему в лицо с выражением глухого, раздражённого презрения. Уилл чувствует его дыхание — резкий запах алкоголя и кислого пива, невыносимо близко. Он не злится на меня, — думает Уилл, и это странным образом приносит облегчение. По-своему, он понимает: отец не в ярости. Раздражён. Выведен из себя. Ощущает, что его не уважают. Но не зол. Уилл знает разницу — он видел настоящую злость. Она выглядит куда хуже. И он это знает. Злость причиняет боль иначе. — Умничаешь? — рявкает Лонни, повышая голос, но не ослабляя хватку. Запаниковавшая часть Уилла хочет вырваться. Другая, более опытная, слишком хорошо помнит, чем это закончилось в прошлый раз. — Я горбатился всю ночь, не начинай со мной эту херню, ублюдок. — продолжает Лонни, и слова стекают с него липкой, разъедающей жижей. — Я задаю простой вопрос — и жду, что ты сделаешь, как сказано, и не будешь выкаблучиваться. Что, так сложно? Уилл смотрит куда угодно, только не в глаза: на переносицу сломанного когда-то носа, на щёку, на лоб. И вдруг понимает, что дрожит. Через несколько долгих секунд холодного, оценивающего взгляда пальцы Лонни разжимаются. Он отступает назад, чуть пошатываясь, и поворачивается к оставленной банке — словно раздражение просто испарилось. Схватив пиво, он проходит мимо Уилла. Тот прижимается к стене. Вздрагивает. Тут же мысленно ругает себя за это. И смотрит, как отец исчезает в спальне, хлопая дверью. Уилл стоит так, кажется, целую вечность, дрожа, прежде чем наконец выпрямляет смятую ткань рубашки дрожащими пальцами. На мгновение он ненавидит себя — по многим причинам, но сильнее всего за то, что так и не привык. Он хочет привыкнуть. Но какая-то часть его этому сопротивляется. Какая-то часть знает — так не должно быть. То, что это неправильно, ещё не значит, что мне должно быть страшно, — думает Уилл. Даже если страшно. Даже если должно быть. Хуже всего — он вдруг думает, что ему повезло. Повезло — потому что его не ударили. Повезло. Стоя спиной к стене и сжимая ворот рубашки, Уилл замечает на столешнице небольшую миску с мелочью. Резким движением он пересекает кухню, запускает руку внутрь и вылавливает не больше четырёх долларов. Монеты он запихивает в карман рубашки и направляется к столу, чувствуя, как дом давит на грудь всей своей тяжестью. Нужно уйти. Нужно выйти. Господи, мне кажется, я тону. Схватив первую попавшуюся куртку, висящую на спинке стула, Уилл натягивает её, даже не застёгивая, и почти бросается к двери. Обувь он надевает на ходу, хватает рюкзак и распахивает дверь, сразу слыша, как дождь грохочет по свежей, размокшей земле. Он захлопывает дверь за собой — не задумываясь о том, насколько громко это звучит сквозь ливень. Там я тону — и почему-то здесь лучше, — думает Уилл. Сначала он не знает, куда идёт. Знает только, что идёт. Подальше отсюда. Боже, подальше. Навсегда. Где только начинается подальше? Он знает дорогу в город — и просто идёт туда, не имея конкретной цели. Всё, что он знает сейчас: где угодно лучше, чем дома. Эта мысль не отпускает его всю дорогу по старой грунтовке к перекрёстку Корнуоллис и Керли. Минут через десять, стараясь не поскользнуться в жидкой грязи, Уилл наконец выходит на асфальт — и немного расслабляется. Мёрквуд, — с теплом думает он, узнавая дорогу, прежде чем вспоминает, насколько уже промок. Старое название, которое они с друзьями придумали в детстве. Он идёт дальше, в сторону города, дождь хлещет по прилипшей ко лбу чёлке. Фонари освещают дорогу ровно настолько, чтобы он не оступился и не подвернул ногу. Уилл останавливается, чтобы перевести дыхание. Ему это нужно — больше, чем он думал. Потому что за пределами дома Уилл может быть Уиллом — насколько он вообще способен себе это позволить. Как только исполнится восемнадцать — я уеду, — думает он. И надеется, что это правда. Три с половиной месяца — это не так уж далеко. Если он сможет накопить достаточно, то сядет на автобус и будет смотреть, как Хокинс исчезает за спиной, словно дым. Он знает, как легко это звучит. И знает, как сложно будет на самом деле. Но быть семнадцатилетним — это ад. Уилл может водить машину. Законно. Но по-настоящему уехать он не может. Он может сбежать — как сейчас, — но никогда не может исчезнуть насовсем. Под равнодушным, невнимательным взглядом отца Уилл Байерс чувствует себя муравьём под лупой. И ситуацию не улучшает то, что его друзья, брат и отец — особенно отец — ничего о нём не знают. Особенно об одной вещи, которую он никак не может себе простить. Когда мне будет восемнадцать, я уеду, — думает Уилл. И тогда же найду способ принять себя или изменить, — вторит мысль. Быть семнадцатилетним тяжело — Уилл это знает. У него есть деньги. Есть желание уйти. Но каждый раз находится что-то, что останавливает его, что он не в силах контролировать. А быть семнадцатилетним и всё ещё прятаться — для Уилла Байерса это как смотреть прямо в дуло заряженного пистолета. В темноте, медленно, но уверенно приближаясь к центру города, он чувствует, как подступают слёзы — и они легко теряются в дожде. Почему я плачу? Он хочет смахнуть их, но не может отличить свои слёзы от воды. Сдёрнув рюкзак с плеча, Уилл роется внутри, пока не находит знакомый шнур наушников, всё ещё подключённых к кассетному плееру. Он почти машинально нажимает кнопки — и, не доставая плеер, суёт наушники в уши. Словно специально для этого момента, в них разливается одинокий голос Моррисси — There Is A Light That Never Goes Out. Худшая часть музыкального вкуса Джонатана, — мелькает мысль, прежде чем к горлу снова подкатывает тошнотворное чувство. На мгновение ему хочется выдрать его из себя. Музыка дерьмовая — но почему-то от неё слёзы только сильнее. Почему я плачу? Почему мне так больно? Идя в сторону города, уже зная, куда именно направляется, Уилл опускает голову. Резкий всхлип рвёт грудь, будто когтями, и одна-единственная мысль сопровождает его дальше. Он заставляет ноги двигаться — и они движутся. То, что это неправильно, ещё не значит, что мне должно быть страшно. Дождь так и не прекращается.