touch like velvet

      В четверг утром, ещё до того как солнце показалось над верхушками деревьев, Уилл Байерс выходит на грунтовку и проходит свою обычную милю пешком. Только сегодня, дойдя до конца подъездной дорожки, он не останавливается у почтового ящика. Он проходит мимо — и продолжает идти. Всё дальше и дальше, пока дорога не выводит его в город.   Накануне ночью ему приснился подарок для Майка. Ложась спать, Уилл был уверен, что ничего ему дарить не станет. Решил, что достаточно будет просто провести время вместе — сходить куда-нибудь или, наоборот, остаться дома. Но за ночь всё изменилось само собой. И началось это, конечно, со сна о Стиве Перри.   То ли из-за их разговоров и поддразниваний в начале недели, то ли просто так, но той ночью Уиллу приснилась группа Journey. Первый ряд у сцены, огни вдоль её края вспыхивают и рассыпаются по залу горячими лучами. Майка в этом сне даже не было — но звучала песня. Уилл готов был поклясться, что слышит её по-настоящему: во сне он ворочался, запутавшись ногами в простынях, а голос Перри — тягучий, немного призрачный — вился вокруг слов его самой любимой песни, Who’s Crying Now. Проснулся он резко, словно от удара током. Часы на комоде показывали 6:02 — ядовито-зелёным неоновым светом, — а небо за окном только начинало светлеть. Полусонный, кое-как натянув одежду, Уилл выскочил из постели, едва не запутавшись в штанинах, и почти на ощупь добрался до стола. Там он сразу начал писать — вернее, лихорадочно выводить названия. Эта песня. Потом ещё одна. И ещё. Всё это пришло к нему во сне. Подарок для Майка.   Музыка не отпускала его и после пробуждения — продолжала крутиться в голове, приглушённая шумом лёгкого дождя за окном.   Этот микстейп приснился ему, как предвидение. И в 7:05 утра, окончательно решив, что утренние занятия по английскому вполне переживут его отсутствие, Уилл направился в Рэдио Шэк.   Дорога туда и обратно заняла не так уж много времени — часа два максимум. По пути он несколько раз ловил себя на том, что проверяет очевидное: правда ли он оделся, или всё-таки вышел из дома в пижамных штанах с пингвинами. Когда он возвращается, уже почти половина десятого. Джонатан стоит, склонившись над кухонной столешницей, когда Уилл закрывает за собой входную дверь, впуская в дом холодный воздух и невольно заставляя брата вздрогнуть. Пока Уилл медленно снимает куртку и вешает её на стойку у двери, Джонатан уже выходит из кухни в коридор, держа в руке миску с хлопьями; ложка тихо звякает о фарфор.       — С добрым утром, — тихо говорит он, наблюдая, как Уилл лениво упирается пяткой в носок другой ноги и стаскивает ботинок. В голосе слышится бодрость, но и лёгкое недоумение. — У тебя разве нет школы?   Правильный ответ — «есть».   — Может, — бурчит Уилл, сдирая второй ботинок и оставляя его у двери, после чего смотрит на брата. Джонатан, конечно, ещё не одет — всё те же спортивные штаны и тонкий свитер. — А у тебя разве нет учёбы?   Джонатан слегка улыбается, с полным ртом хлопьев, потом пережёвывает, глотает и ставит миску с молоком на столешницу.   — Через два часа. А у тебя какое оправдание?   — У меня дела, — отвечает Уилл, вытаскивая руку из ручек небольшого пакета, в который ему упаковали кассету, чтобы не намокла. И тут, словно у него в голове загорается лампочка, он замирает, чуть приподнимает голову и внимательно смотрит на брата. Уилл уверен: Джонатан буквально видит, как у него в голове крутятся шестерёнки — потому что тот сразу хмурится в ответ.   — …Что? — спрашивает он.   — Вообще-то, — медленно тянет Уилл, взглядом скользя по комнате, — у тебя тоже есть дело. Если время найдётся.   — Смотря какое, — коротко отвечает Джонатан, опираясь кончиками пальцев о стол.   — Связанное с музыкой, — говорит Уилл.   Этого оказывается достаточно. Джонатан кивает без лишних вопросов, потягивается, закинув руки за голову, и тихо стонет сквозь зевок.   — Показывай, что за дело, — говорит он уже с заметным интересом, игриво улыбаясь.       Подготовка занимает совсем немного времени, но Уилл понимает: один он бы с этим не справился. В руках Джонатана всё выглядит почти как ремесло — отточенное и уверенное. Он ловко вставляет кассеты, по списку записывает трек за треком, внимательно сверяясь с названиями. Уилл с утра всё продумал: заранее собрал нужные записи, чтобы потом не метаться в поисках какой-нибудь песни в последний момент. Сначала Джонатан комментирует каждое действие, с интересом отзывается о выбранных треках, но после третьей песни замолкает, устраивается на краю кровати и уже внимательнее вчитывается в список, пока одна из композиций перезаписывается на чистую кассету.   — Хм… ты сюда даже песню из Топ Ган добавил? — замечает он без упрёка, скорее с удивлением.   Он чуть откидывается назад, листок зажат между пальцами, нога тихо отбивает ритм по ковру. Уилл опускает взгляд на коробку в своих руках; она лежит у него на коленях, а за маленькими окошками синхронно вращаются кассеты. Он хочет что-то сказать, но не знает, что именно. Объяснять? Да, Джонатан, добавил. Take My Breath Away дико слащавая, я подумал, он посмеётся. А может — если повезёт — у него потеплеет на сердце. Ещё минуту назад я представлял, как классно Майк смотрелся бы в костюме Мэверика на Хэллоуин. Слащавая песня, я знаю. Как никто другой. Но такие вещи не говорят вслух. Не Уилл.   Язык будто прилип к нёбу. Уилл откашливается.   — Это хорошая песня, — отвечает он слишком резко и тут же мысленно хочет ударить себя по лбу. Это хорошая песня? Гениально, Уилл. Он неловко меняет позу и чуть отклоняется назад, садясь на пятки. — Я подумал, ему понравится.   Джонатан только негромко мычит. Где-то за его спиной, у магнитофона, слышно, как он переворачивает листок, потом снова возвращает его лицевой стороной. И почти буднично, словно просто поддерживает разговор, вдруг добавляет:   — Вообще, это довольно… романтично. Вся эта задумка с плейлистом, — говорит Джонатан, примостившись на краю кровати позади Уилла.   Его будто насквозь пронзает неловкость — и он сразу теряет почву под ногами. Ладони становятся горячими, он не находит им места, а кассета с Journey продолжает крутиться — песня ещё даже не закончилась. Романтично? С чего он вообще это сказал? Уилл не оборачивается на брата. Не хочет выдать себя. Он ждёт, что сейчас последует шутка, колкость, что угодно. Но вместо этого Джонатан произносит нечто куда хуже.   — Ну… так ведь и задумано? — тихо спрашивает он, заполняя паузу, которую, наверное, лучше было бы не трогать.   Сердце Уилла в груди замирает и сжимается, словно старый мотор, который давно не смазывали. Он едва не роняет прозрачную коробочку кассеты, но в последний момент стискивает её так сильно, что пластик трещит под пальцами. Большой палец смазывает надпись на крышке.   Пальцы другой руки так и остаются на коленях — только напрягаются. На секунду ему хочется просто провалиться сквозь пол, в сырую землю под домом и закопать себя.       Этого не происходит. Этого не происходит. Этого не происходит.   Он чуть откидывается назад, позволяя песне продолжать играть, пока она перетекает на пустую кассету с другой стороны. Паники нет — ну, может, чуть-чуть, но не физически. Джонатан не говорит ни слова, не шевелится, и, кажется, просто наблюдает, как Уилл превращается в ничто.   Так ведь и задумано?   В глазах стоят слёзы. Уилл даже не замечает их. Они не текут — просто висят крошечными бриллиантами, осколками стекла, усеявшими ресницы. Ему страшно. По-настоящему страшно, сильнее, чем за долгое время. Как будто на его горле сжалась чужая рука, перекрывая воздух.   Забери меня отсюда. Забери. Он знает. Как он мог узнать? Это так заметно? Он возненавидит меня. Решит, что я отвратительный. Мерзкий. Только не он. Пожалуйста, только не он.       Боже, он меня возненавидит, он меня возненавидит, он меня…       — Уилл?..         — Пожалуйста, не говори отцу, — Уилл вздрагивает; его будто одновременно обдаёт жаром и пробирает холодом. Каждый выдох словно миллион крошечных иголок впивается в самые нежные места. Он ещё никогда не слышал себя таким напуганным — собственный голос кажется чужим.        Слёзы прорываются лишь в тот момент, когда Джонатан едва касается его плеча. Легко — но Уилл всё равно вздрагивает, будто его ударили. Несколько слепящих слёз скатываются по щекам, и он судорожно выдыхает.         — Эй... тише, подожди...       — Не..., — хрипло выдавливает Уилл. Он ещё держится, не распадается полностью, как боялся, но внутри уже трещит по швам. Слёзы текут сами собой, будто где-то внутри открылся кран, и остановить это невозможно — при этом он не издаёт ни звука. — Не говори ему. Только не говори отцу. Пожалуйста… пожалуйста, Джонатан.       Он просит, как маленький ребёнок, который натворил непоправимое и боится, что его накажут. Во рту пересохло. Всё не так. Всё неправильно. И тут брат сжимает его плечо крепче — будто пытается вернуть его в реальность, удержать здесь.       — С чего бы мне ему что-то говорить? — тихо, почти растерянно отзывается Джонатан.   Уилл слышит, как он поднимается, и невольно съёживается, так и не поднимая глаз. Джонатан опускается рядом на пол, на колени, рука всё так же лежит у Уилла на плече. Воздух между ними тяжёлый, будто может пригвоздить к полу. Уилл только мотает головой. Он и сам не знает.   Из колонок голос Стива Перри словно обращается прямо к ним: Who’s crying now? [Ну и кто теперь плачет?]   Я, — думает Уилл. — Это я теперь плачу.   Он не понимает, почему решил, что Джонатан способен на такое. И всё равно снова шепчет:   — Пожалуйста. Пожалуйста, только не надо.   Он по привычке бросает взгляд на Джонатана — не думая, и тут же жалея. И замирает.   Его брат, по какой-то невероятной причине, тоже плачет.   Слёзы медленно стекают по его щекам, оставляя влажные следы. Уилл моргает, сдерживая свои, вглядывается — не показалось ли. Нет.   Он правда плачет.   — Ну что ты, братишка, серьёзно, — говорит он с лёгким, прерывистым смешком; слова почти тонут в музыке.   Песня подходит к концу, и Джонатан на секунду отводит покрасневшие глаза, чтобы остановить запись — чтобы кассеты не крутились дальше сами по себе. Кнопки щёлкают с тихим «чнк», и его руки опускаются обратно на колени.   — Я и свои-то дела ему не рассказываю, — тихо добавляет он, — не то что твои. И уж тем более не такое.       Уилл поднимает руку и вытирает нос рукавом. Лицо у него словно опухло и ноет — слишком много напряжения и тревоги за такое короткое время. Ему хочется просто лечь и уснуть. Или выйти из дома, пройтись, принять душ — сделать хоть что-то, чтобы отвлечься. Это всё-таки происходит. Почему это вообще происходит?   Слова никак не укладываются. Уиллу приходится переспросить, потому что это кажется ему почти бессмысленным.   — Ты… ты правда не скажешь ему? — повторяет он, дрожа.   — Не скажу, — твёрдо отвечает Джонатан, не сводя с него глаз. — Ни единого слова.   Рука на его плече начинает мягко, осторожно водить круги по ткани. Уилл чувствует, как сердце колотится так, будто готово вырваться, разогнаться до невозможной скорости.   Он немного обмякает.   — Ты… не злишься на меня? — спрашивает он теперь, едва слышно. Из его уст это звучит по-детски, и по выражению лица Джонатана видно — ещё и странно.   — Уилл... — начинает Джонатан; ещё одна слеза скатывается вниз. Он прижимает прохладную тыльную сторону ладони к горячей щеке и выпускает едва слышный выдох, словно всё это время бережно хранил в груди последний остаток кислорода. — Чёрт… Уилл, ты же понимаешь, что в этом нет ничего плохого, да?       Он не понимает. Не совсем. В целом — да, он знает, что быть… быть геем — это не плохо. Но иногда другие люди заставляют его в этом сомневаться.   — Да, — шепчет он. Это почти ложь, но срабатывает. Джонатан продолжает.   — Я на тебя не злюсь, — тихо говорит он, убирая руку с плеча Уилла и беря его ладонь в свои. У Уилла по-прежнему ноет в животе. — Я совсем не злюсь. Мне не на что злиться. Я рад за тебя.   Уилл моргает. Раз, другой, третий. По щеке снова скатывается слеза.   — Не злишься, — повторяет Уилл, как маленький. — Рад. За меня.   — Именно так, — отвечает Джонатан. На его губах появляется медленная, нервная улыбка. Уилл, наверное, улыбнулся бы в ответ, если бы не был всё ещё так сильно, до тошноты, напуган. До него доходит — медленно, очень медленно. Медленнее, чем тонул «Титаник». Джонатан не злится. Джонатан меня не ненавидит. Он не ненавидит меня. Он знает, что я гей, Кто-то наконец знает. По-настоящему.       Он меня не ненавидит. Он любит меня.   Тогда и Уилл чувствует любовь. Такую сильную любовь к брату, что, кажется, вот-вот снова заплачет. Потом он тихо шепчет:   — А я… я тоже рад за себя.         И он говорит это искренне. От всего сердца.   Когда между ними снова сгущается тишина, и им двоим приходится заново привыкать к новому, хрупкому уюту рядом друг с другом, Уилл не возражает. И когда Джонатан снова нарушает молчание, Уилл тоже не против.   — Ты гей, — произносит Джонатан. Буднично и спокойно, словно просто уточняет время приёма у врача.   Теперь очередь Уилла отвечать. Несколько секунд он просто позволяет этим словам повисеть над головой, словно нимбу. Потом, чуть приподняв подбородок и плотнее подтянув к себе скрещённые колени, он отвечает:         — Да, — произносит Уилл вслух впервые в жизни. — Я гей.         Джонатан только кивает.         — Хорошо, — говорит он и смотрит на брата с тонкой улыбкой. — Значит, так.       Словно ничего и не произошло, Джонатан аккуратно вытаскивает кассетную коробку из пальцев Уилла, проверяет список треков и тянется за следующей кассетой, которая им нужна для микстейпа Майка. Вот и всё. Разговор закончен — по крайней мере, пока.       И чёрт возьми, как же хорошо оказалось просто взять и сказать это вслух. Это ничего не исправляет — если честно, всё становится только чуть более шатким и неуравновешенным. Но всё равно хорошо. Да, действительно хорошо.         Это удивительное чувство — наконец-то сказать правду.

***

      Уилл всегда не спит, когда следовало бы.        Особенно в последнее время — из-за всех этих снов. Он старается, честно старается: перестал пить кофе и даже чай, ложится спать раньше, чем обычно, посреди ночи, но ничего не помогает. В ту ночь — вернее, ранним пятничным утром — он лежит в темноте, под тяжёлым покрывалом мрака, и думает, почему никак не может перестать ворочаться.         Он уже подумывал просто встать и включить телевизор в гостиной — брат всё равно не дома, и отец тоже, — но тело будто застыло, кости и суставы не хотят шевелиться. Было бы проще, если бы он просто уснул. Тогда не пришлось бы бороться с собственным разумом, который носится, как бешеная собака без поводка. Он не понимает, почему не спит, но факт остаётся фактом. Но в каком-то смысле это даже к лучшему.       Потому что если бы он спал, то не услышал бы стука.        Сначала стук тихий — он почти сливался с шумом дождя за окном. За последние несколько часов гром прогремел всего пару раз, раскалывая влажный воздух, словно топор — полено. Первые несколько ударов остаются почти неуслышанными. Но потом дождь на мгновение притих, словно решил помочь гостю. И в эту короткую паузу Уилл наконец слышит его ясно.       Он никогда ещё не вскакивал с постели так резко. Сердце проваливается обратно в грудную клетку и начинает бешено колотиться, пока Уилл несколько секунд сидит неподвижно, прислушиваясь. Стук раздаётся снова — на этот раз ещё отчётливее, ещё настойчивее, — и Уилл чувствует, как тошнота подкатывает к горлу. Будь этот звук в любом другом месте дома, он мог бы принять его за что-то другое. Но стук шёл именно из-за его окна. Чётко и ясно.       Уилл выскакивает из кровати как сумасшедший и, прекрасно зная в темноте, где что лежит, неуклюже пробирается к закрытой двери спальни. Там он хватает небольшую алюминиевую биту, которая стоит в углу.         Он не умеет играть в бейсбол, но уверен, что сможет размахнуться достаточно сильно, если придётся.       Мозг подсказывает ему, что это просто бродячий кот, сосед, или, может, раненая птица, которая несколько раз врезалась в стекло. Он даже начал убеждать себя, что, наверное, всё-таки заснул и теперь видит какой-то дурацкий кошмар. Но когда он ударяется пальцем ноги о металлическую ножку кровати, боль оказывается слишком настоящей. Уилл тихо ругается и быстрее шагает к окну, крепко сжимая биту в руке. Подойдя к комоду, он вглядывается в ночь, но за стеклом — сплошная чернота. Дождь яростно шипит по ту сторону окна. Стука больше нет. Уилл надеется, что кто бы там ни был, уже ушёл. Протянув руку, он несколько секунд шарит под абажуром лампы, пока наконец не находит выключатель.   Уилл вдруг очень рад, что дома никого нет. Это чувство трепещет в груди, словно крылья бабочки. Рад, потому что, когда он рассеянно щёлкает выключателем и в свете лампы видит у окна худощавую фигуру Майка — мокрого насквозь и терпеливо ждущего, — он громко вскрикивает.   Майк вздрагивает и вскидывает руки, быстро машет ими, показывая: это всего лишь он. Дождь стекает по его веснушчатым щекам, будто он стоит под душем. Тонкий нос и изогнутые губы были почти вишнёво-красными от холода. Майк стучит снова — на этот раз мягче. Уилл замечает, сжимая биту так, что костяшки побелели, что на Майке нет куртки. На нём никогда нет куртки.       — Господи, что за… — резко выдыхает Уилл, совершенно запыхавшийся от одного только беспокойства и мысли, что ему придётся кому-то проломить голову стальной битой. Он подходит к окну, бросает биту — она глухо стукается о деревянный пол у подоконника — и свободными руками поднимает раму вверх. Дождь, который только что был тихим фоном для его беспорядочных мыслей, внезапно обрушивается с оглушительной силой — будто кто-то включил его на полную громкость через колонку. Уилл чуть вытягивает шею, смотрит на Майка. Тот вытирает нос мокрым рукавом. Уилл крепко прикусывает язык. Майк в ответ смущённо улыбается, а потом издаёт самый крошечный чих, прикрывая рот и нос ладонью. Он чихает как чёртов чихуахуа. Уилл рассмеялся бы, если бы не был так ошарашен.         — Какого чёрта, — только и говорит Уилл. Резкий шёпот. Требование объясниться.   — Тук-тук, — отвечает Майк низким, хриплым шёпотом. Извиняющаяся улыбка возвращается на его лицо с новой силой. Он выглядит как ребёнок, которого поймали за воровством. — Можно войти?   — Сейчас два часа утра, — шепчет Уилл в ответ, сомневаясь, что Майк вообще его слышит сквозь шум ливня. Вместо ответа Майк опускает взгляд на брошенную биту, потом снова смотрит Уиллу в лицо — уже с весёлым выражением.       — А… доброе утро, тогда, — слабо произносит Майк. Уилл и так собирался впустить его — он бы ни за что не оставил его мокнуть под дождём, — но что-то в том, как он это сказал… Будто пытается пошутить, но у него даже не получается притвориться. От этого у Уилла внутри всё болезненно сжимается. Тревога тяжёлой волной накрывает мысли.   Опять что-то случилось дома?   Он не спрашивает. Отступив от подоконника, на котором уже появляются капли дождя, Уилл толкает окно пошире.   — Быстрее, быстрее, — тихо торопит он, отходя в сторону, чтобы дать Майку место. Тот забирается довольно быстро — ему явно не терпится выбраться из-под ливня. Уилл знал, что Майк высокий, но всё равно чуть не рассмеялся, когда тот подтянулся на подоконник и начал протискиваться в комнату, точно как в прошлый раз: длинные руки и ноги цепляются за раму, макушка стукается о верхний край, вырывая у него сердитое ругательство. Майк говорит без умолку, бормочет всякую ерунду, будто боится не успеть рассказать. Но уже то, как он начинает, заставляет Уилла насторожиться.       — Когда я говорил «в пятницу», я имел в виду вечером, — медленно произносит Уилл.   — Ты когда-нибудь красил волосы, Байерс? — спрашивает Майк, едва его кроссовки касаются пола. Уилл пятится в носках, стараясь не наступить на мокрое, и смотрит в полнейшем замешательстве, как Майк разворачивается и плотно закрывает окно за собой. Уилл качает головой. Сам не понимает, на что. На всё сразу.   — Нет, и не собираюсь. Так что что бы ты там ни задумал — нет, — твёрдо говорит Уилл, заметив, как Майк снова поворачивается к нему с широкой зубастой улыбкой. Тот бросает на него притворно-обиженный взгляд и стягивает с плеча рюкзак. Тот тоже насквозь мокрый. Майк осторожно приседает, будто боится, что колени подогнутся, и ставит рюкзак перед собой.   — Я и не прошу тебя красить свои, — сладко смеётся Майк, быстро расстёгивая молнию. — Я хочу, чтобы ты покрасил мои.   — Ты… — Уилл замолкает и смотрит на него в полном ошеломлении, пока Майк роется в рюкзаке. Плечи его футболки промокли и стали ещё чернее, чем были. Майк слегка покачивается, даже сидя на корточках. Уилл прикусывает язык, чтобы не выдать своего усталого равнодушия. — Ты что, пьяный сейчас?   Майк резко вскидывает голову, на лице появляется растерянное выражение.   — Неужели я выгляжу настолько плохо? — спрашивает он в ответ и тут же ослепительно улыбается. Уилл чувствует, что должен бы разозлиться сильнее. Но не может даже немного рассердиться. Наоборот — ему неожиданно радостно от того, что Майк здесь. Несмотря на то, что завтра школа. Несмотря на два часа ночи, и что Уилл, вымотанный, сам изо всех сил старается не завалиться в сторону. Мир вокруг них словно кружится и перестраивается заново.   — Ты не плохо выглядишь, — отвечает Уилл сонным голосом, пока Майк снова опускает голову. — Я спросил, пьяный ли ты. Просто… поздновато для ночёвки.       — Я останусь, не переживай. И я не пьяный, — отвечает Майк, вытаскивая аккуратно сложенный квадрат ткани. Уилл сразу узнаёт свитер, который одолжил ему несколько дней назад, и у него внутри всё странно и сладко сжимается. Майк поднимается — длинный, мокрый — и протягивает свитер, словно подарок. Он нарочно заглядывает Уиллу в глаза, даже чуть наклоняется и сгибает колени, чтобы поймать его опущенный взгляд. Пока он говорит, вода стекает по его ресницам и капает на щёки, будто слёзы. — Может, я и хотел бы, но нет. Честно.   Искренность в его голосе, при всей её похвальности, была для Уилла чересчур. Он делает крошечный шаг назад, опускает взгляд на свитер и берёт его так, чтобы их руки не соприкоснулись.   — Ладно, — тихо отвечает Уилл. Голос у него такой хрупкий, что кажется, вот-вот сломается. Майк только тихо мычит в ответ, снова запускает руку в рюкзак и достаёт маленькую коробочку с краской для волос. Не чёрную. Не коричневую. Даже не рыжую. Блонд. Губы Уилла приоткрываются сами собой.   — О боже, ты серьёзно, — говорит он. Майк тихо смеётся в ответ.   — Только одну прядь, — говорит он, откидывая мокрые волосы со лба и глядя, как Уилл поднимает на него глаза. — Сначала нужно высушить волосы. Справишься?   Мои руки — да. Сердце — вряд ли.   — Конечно, — говорит Уилл, ослеплённый этой безумной идеей. Он ошеломлённо качает головой, пытаясь вытряхнуть мысли, потом кивает на дверь. — Ванная через коридор. Иди высушись. Я сейчас подойду.   Майк кивает, шутливо салютует и улыбается — так, что появляются ямочки. Он пересекает комнату, осторожно открывает дверь спальни и выскальзывает в коридор. Уилл остаётся стоять посреди комнаты, пытаясь осмыслить происходящее. Взгляд падает на проигрыватель. На самом краю лежит микстейп в ярко-красной подарочной бумаге. Всё это до сих пор кажется ненастоящим. Но он всё равно делает пару шагов вперёд, берёт кассету и идёт к двери. Слышно, как Майк в ванной вытирает волосы полотенцем и что-то тихо напевает. Уилл засовывает микстейп в задний карман, сердце колотится. Он не знает, жалеет ли об этом. Нет. Определённо не жалеет. Потому что Майк должен это услышать.   Даже если Уилл и сам не понимает, почему.