Фабуло

То, как ярко светилась под серебром ламп его кожа, аккуратно, наслаиваясь на болезненную бледность его; как трепетали изгибы его атлетичного, потусторонне очаровывающего тела: в сердечном волнении дрожащая грудь, плавающие в воздухе руки, точно те были крыльями, плачущими о несвободе; маневрирующие ноги на льду, которые, казалось бы, не должны были его удержать – настолько тонки, но поражающе сильны они были. В нём, в общем, многое было обманчиво, как разгадал Авантюрин. Или заметил. Или узнал. Он – и хрупкая красота, сочетающая немыслимое мужество, и утончённая сила, скрывающая неземную нежность. Воскресенье был сложен. Но не как уравнение, а как…замысел, вложенный в слово. А даже если он и лгал, пытаясь казаться холодной формулой, его танцы на льду так безупречно лгать не могли. Особенно ему, такому же лжецу. Думая об этом, смотря на это, и, главное, видя это, сердце Авантюрина заливалось страстным азартом и чем-то ещё, взвинчивающим его, злостным, горячим. Он словно владел запретным знанием, недоступным никому другому, и крепко и ревностно вынашивал его внутри себя, как оберегал обвивший золотую гору дракон. Он видел то, что не видели другие. Не иллюзию, а реальность, разделённую только между ними двумя. Авантюрин закусил пластину ногтя большого пальца, уставившись на каток с пустующих тёмных трибун, как хищник. Его яркие глаза опасно блестели и не мигали, они улавливали всё: разгон, поворот ребра, замах ноги, толчок и стремительный свободный полёт, во время которого Воскресенье, Авантюрин мог поклясться, улыбался тепло и самозабвенно по-детски нежной улыбкой. И было слышно как свистит лёд под лезвием конька. И как летят холодные брызги россыпью из под него, словно слёзы с печальным стоном. Четверной аксель дался ему так чисто и легко, что Авантюрин на миг поверил, будто тоже повторит его. Он, к собственному триумфу, уже хотя бы умел стоять на коньках благодаря труду Воскресенья. Его руководство было впечатляюще чётким для своего возраста, и оно не могло не заставить ученика задуматься из простейшего любопытства, сколько Воскресенье сам потратил времени, чтобы облагородить себя. Авантюрин не понимал мощь и динамику движений, вложенных в один миг для его пушечного прыжка, но они ему, как человеку сцены, показались красивы и…откровенно, неприлично голы. Авантюрин не эстет и никогда не находил в фигурном катании для себя ни красоты, ни смысла. Когда его продюсер подписала контракт с ледовым театром на его участие в спектакле, с его мнением никто не считался, особенно – с возможностями, и он к этому давно привык и молчал, даже если не хотел молчать, даже если не умел. От роли Авантюрина, в общем-то, не требовалось многое. В нескольких эпизодах нужно было выйти подменить главного танцора, чтобы спеть песни с элементами хореографии. Но он совсем не умел кататься на коньках, и чтобы поставить его на ноги в кротчайшие сроки, ему наняли лучшего из отобранных тренера – того самого танцора, которого он должен был подменить. Схожести начали проявляться уже тогда. Авантюрин знал, что был товаром, пользовавшимся ажиотажем, благодаря трём своим лучшим качествам: первое – быть обаятельным, второе – красивым, и третье – своим обаянием и красотой заставлять публику томно вздыхать. С этим он, как ни странно, прекрасно справлялся, именно за это его и любили. Авантюрин был талантливым голосом на сцене поп музыки, блестящей обложкой журнала, чьей-то месячной зарплатой, диском, плоской картинкой. Он был живым, безупречным образом – он был «Авантюрином». Таким же выспренним, как и его псевдоним. А Воскресенье – эфемерным сосудом для отрешённо божественного; для божественного внутри себя, тоже…образом. Какими же одинаковыми они были. Это осознание отчего-то разгневало и раздосадовало его. Авантюрин со сдавленным смешком зарылся лицом в ладони, больно ущипнув себя за него. Сквозь щель пальцев он увидел, как Воскресенье – его молодой тренер – что-то заподозрив, осторожно замедляется. Его глаза суетливо забегали по трибунам, а голова завертелась по сторонам. – Авантюрин? – окликнул он настороженно. Эхо вторило его словам. Сердце Авантюрина глухо ухнуло. Воскресенье что, услышал как он злится на него? Параноик. Авантюрин вдруг вспомнил, как не любит быть пойманным и как унизительно это было. Параноик. Шумно, протяжно вздохнув, он поднялся с места, подставляясь под взгляд Воскресенья, как под дуло пистолета – словно бы этим взглядом слой за слоем его могли раздеть. – Да, это я, – вертливо помахал ему со второго ряда. Авантюрин сросся со своим образом: на его лице засветилась дружелюбная многослойная улыбка, пропитанная донжуанским обаянием – обаянием сердцееда. – Я напугал Вас, тренер? Ах, извините, Вы просто были так увлечены, что мне стало совестно Вас отвлекать. И вот тренер заметил его, приклеившись укоризненным взглядом, но тут же смягчил своё худое устроение слабой улыбкой. – Ничего, ты не напугал, – успокоил его Воскресенье, проскользив через каток к трибунам. Всегда ли его губы были так смертельно бледны или Авантюрин только сейчас обратил на них внимание? Ведь щёки его, напротив, были подёрнуты подступившей от жара краснотой. Как…соблазнительно. – Но я не ожидал, что ты придёшь так рано. Обычно ты опаздываешь, с твоим плотным графиком это неудивительно. Ему нужно оскорбиться? Впрочем, Воскресенье был прав, Авантюрин действительно всегда опаздывает, это было его визитной карточкой, его физией. Каким-то образом опоздания добавляли несколько слоёв к его звёздному образу, и все остальные, конечно же, тоже чувствовали это, поэтому не корили его. – Вы правы. Однако сегодня я упросил начальство о выходном, – слукавил Авантюрин. – Мне никогда не жалко пожертвовать своими звёздными делами ради компании с Вами, – может быть, признался, может быть, солгал. Воскресенье не скрыл своего удивления, смешавшегося со слабым следом недоверия. – Поп-индустрия не ждёт, когда на неё найдут время, а идёт полным ходом, как убегающие вагоны поезда, – понимающе улыбнулся он, сжимая за спиной правую руку. В этой улыбке и в этом лирическом отступлении Авантюрин нашёл кое что болезненно знакомое, он узнал узнавание. – Это должно быть очень утомительно. Хотя я рад, что ты пришёл, не стоило такой спешки, – добавил обеспокоенно Воскресенье, наблюдая, как ползущей тенью стекает к нему Авантюрин, пока не останавливается прямо перед разделявшим их защитным стеклом. В груди у него зародилось странное предчувствие. – Может быть…что-то случилось? – Браво. Вы как всегда проницательны, – Авантюрин опирается руками на борт и со священным дерзновением наклоняется к тренеру за стеклом, которому вдруг кажется таким жгуче опасным, что вид его на секунду лишает всякой способности мыслить и твёрдо стоять на ногах. – Честно говоря это «кое что» уже давно меня изводит. Мне нужно чьё-нибудь чуткое сердце, например…Ваше. – И чем я, – Воскресенье неосознанно пятится, опасаясь обжечься, – могу помочь? Авантюрин заговорщически ухмыляется, – он ждал этого вопроса – наполняясь инфернальной энергией. Тяжёлое дыхание его отпечатывалось мутными пятнами на стекле с каждым выверенным словом, словно оно впитывало их соблазнительное колдовство, не позволяя объять разум Воскресенья: – Не покатаетесь со мной?

***

Авантюрин становится на лёд. Он чувствует как тело его охватывает волна болезнетворного жара, хотя воздух в угодьях арены заряженный, резкий и холодный, как дыхание бездонной пещеры. Он нещадно плотно сдавливает лёгкие, клубится внутри, оседает, замораживает и не даёт привыкнуть к нему, будто сопротивляется ласке дикий, не знающий человеческого тепла зверь – это отличается от мирного чувства за бортом на трибунах. Здесь всё серьёзно. Здесь – мир аскезы, дух честного усилия, готовый сожрать инертность в тебе живьём с потрохами. И он, он, как будто, видя тебя насквозь, шепчет, невесомо, неуловимо, всеобъемлюще со всех сторон насмехающимся многоголосьем: «Ты здесь чужой. Тебе здесь не рады. Уходи прочь». А Авантюрин не слышит его. Сейчас он не слышит совсем ничего, кроме восторженного гула собственного изголодавшегося по риску сердца. И этот большой дух катка для него ничто по сравнению с маленьким, божественно красивым Воскресеньем, в чьё сакральное пространство так и хотелось нагло проникнуть. Тук-тук-тук. Тело бесконтрольно подаётся вперёд, движимое инстинктом разрушить. Интересно, если разворошить его непоколебимый контроль, что произойдёт? Авантюрин скользит ближе. Его тренер не сводит с него бдительных, таких неестественно отсутствующих, холодных глаз, словно бы… не признающих его. Если подойти непозволительно близко? Смешать два противоположных элемента? Воскресенье плавно скользит спиной, не ускоряясь и не замедляя шаг. Его осанка изысканно ровна, выражение – точёное, заиндевелое, но в ихоровых радужках клубится чувство, как в изваянии, подтачивающимся изнутри живым огнём. Вызов, не видимый ни для кого, кроме него. Правда, сокрытая ото всех, кроме него. Он позволяет подобраться ученику к себе на расстояние вытянутой, дрожащей – у них обоих – руки. Хаос и порядок? Взгляды их встречаются с воинственным лязгом клинков. «Тень» подкрадывается ещё ближе, зарывается в тонкую интимность так глубоко, что можно было услышать шумные, беспорядочные мысли в чужой голове. И у Воскресенья они, стоит отметить, были…безбожно греховны. – Вы, похоже, не торопитесь убегать, – самодовольно хмыкает Авантюрин в короткое и горячее пространство между ними, которое едва потряхивало от чувственного напряжения. Или это потряхивает кого-то из них? – Знаете же, что это игра, в которую лучше не играть. Ему хотелось узнать всё. – Не понимаю о чём ты, – беспристрастно отмахивается Воскресенье. Лжёт. Он делает резкий поворот в движении, заставляя подняться снежную пыль, которая моросит Авантюрину в лицо. Тот закрывается локтем. – Ты просил о моём сердце. Я не убегаю, потому что слушаю тебя, и к тому же…я не игрок, я танцор, поэтому ничего не смыслю в ставках. Попробовать всё. – Значит, Вы хотите узнать, что беспокоит меня, но не хотите играть? – Авантюрин глумливо прыскает, обнажая хищный зубастый оскал. – Вы же не так наивны на самом деле, правда, тренер? Это как-то, – ласковый голос его снижается до опасного полушёпота, и он, не в силах с собой совладать, прильнул тёплым, пронизывающим дыханием к уху Воскресенья, – нечестно. Впрочем… Авантюрин ловит панически ускользающий силуэт мужчины за предплечья и резко прижимает его к своему твёрдому телу, обвивая руками поясницу, будто пытается вдавить в себя. Сквозь губы пойманного вырывается судорожный выдох. Трещина. – Давайте сыграем по Вашим правилам, – холёные пальцы его прочерчивают путь от тонкой талии Воскресенья к рёбрам, поднимаются выше к…о, опаляющей груди, ключицам, подбрасываются чужой, такой очаровательной волной дрожи к шее с трепещущей тук-тук-тук венкой и зарываются в блестящие серебром волосы. – Поговорим на понятном Вам языке. Станцуем. По рукам? Воскресенье безвольно замирает в тисках, натянутый, как струна. Он дышит быстро-быстро, будто боится задохнуться. – Ты полон низменного, животного нутра, – с душевным рванием прошипел он, гадливо сморщив лицо. Хрупкие руки его вонзились в плечи Авантюрина с силой, которую никто не мог в них предполагать. Трещина. – Ты дьявол, Авантюрин. Живое доказательство порока. – Как и ты, – это обвинение неожиданно больно полоснуло по чуткому сердцу. Воскресенье осёкся и ослабил хватку. Трещина. – Дьявол, – не преклонился он, обмякая. – Дьявол… Глубоко внутри он понимал это. Они понимали это. Воскресенье был испорчен, но не своими руками. А Авантюрин чувствовал это всем своим существом, как хищник, улавливающий запах крови. – Нечего ответить, птичка? – конечно «тень» не упустил возможность позлорадствовать. Внезапно он отслоился от своего образа, излом его бровей стал меланхоличным и глубоко задумчивым. – Именно это я в тебе и ненавижу. То что ты как я. «И это же люблю больше всего», – хотел добавить он, но не стал. Вместо этого Авантюрин начал неспешно укачивать в своих объятиях отчаянно прижавшегося лбом к его плечу Воскресенье. Жест этот был гипнотическим, нежным, но опасным, как и его глаза, в которые нельзя было смотреть. – Пытаешься держаться ровным, а внутри трещишь по швам, – низко шепчет он, прокрутившись на месте. – Такой милый. Ты злишься, потому что я тебе ужасно нравлюсь, не так ли? Или, – Авантюрин ласково смеётся, когда Воскресенье напрягается в его руках, пытаясь удержать равновесие, – завожу – более верно? – Я твой тренер, – вкрадчиво напоминает он. – Как я только могу? – Не будь таким занудой. Мы одного возраста, – легко парирует. – И, кажется, даже нуждаемся в одном и том же. Чувствуем, – Авантюрин резко наклоняет Воскресенье надо льдом, рука его взлетает с поясницы мужчины к его горлу, не надавливая, а заставляя поднять на себя холодные глаза, – взаимное притяжение, не так ли? Воскресенье пробирает приятная дрожь. Вот он. Этот гипнотический, манящий взгляд на плотском, но ужасно красивом лице, состоящий из нескольких цветных колец – он как калейдоскоп, наполненный вереницей разномастных осколков, глядя в который было легко потерять и себя, и его – что из этого настоящее отражение Авантюрина, а что тонко продуманная ложь? Ещё – покачивающаяся серьга в левом ухе; блестящие пунцовые губы, которые только что смочил кончик языка; лёгкая небрежность в нём, перекликающаяся с его природной бравадой. Он знал, что был дьяволом. Знал, что умеет соблазнять. И пользовался этим. Конечно, Воскресенье кое что чувствовал, как и любой другой бы на его месте – не потому что он был таким как все, а потому что Авантюрин был другим, потому что вместе они были другими. Но в отличие ото всех он мог проглотить свою увлечённость. Интересно, которым Воскресенье будет по счёту трофеем? Авантюрин поднимает его. – Делай что хочешь. Мне всё равно. Это сумасшествие – запирать себя в клетке со львом. Воскресенье как раз из таких. – Ах, как дерзко. Кто бы мог подумать, что ты так умеешь, – Авантюрин с аспидской сладостью вдавливает пальцы в горло тренера, так, что тот слегка кряхтит. – Спасибо, что выслушал, – и дёргает челюсть в бок, обрушиваясь на тонкую кожу его открытой шеи страстным, измождённым утробным голодом укусом, широко мазнув по нему языком, чтобы поймать бусины крови. Как и ожидалось, на вкус Воскресенье неповторим. Во рту Авантюрина всё вскипело, как ожог от святотатственного познания. Было ли оно, это трансцендентное существо, хоть в чём нибудь не выдающимся? Он неописуем: сахарный, нежный, как пломбир, слишком нереальный, чтобы быть человеком; его хотелось обглодать, чтобы вынуть душу и убедиться – не исцеловали ли её случайно ангелы? Ладонями, прошибленными бесконтрольным волнением, Воскресенье крепко, почти до ответного удушья тянет Авантюрина за воротник. Он крупно дрожит, задыхается, и то отталкивает, то притягивает обратно к наиболее уязвимому месту в себе. В них обоих. Тук-тук-тук-тук-тук! Наваливал он на себя ученика с такой силой, что вскоре упёрся спиной в ближайший борт, едва удержав равновесие. Разум его боролся с риском потерять контроль, но Авантюрин, эта «тень», была слишком горяча, чтобы сопротивляться её обольщению увязнуть в грехе и стать соучастником в этом непростительном ритуале по осквернению святыни. Она обволакивала сознание Воскресенья и метко разоблачала его в притворстве, вынуждая полностью и безоговорочно оголиться. И он мог бы воспротивиться, но не стал. Сбивчивое дыхание Авантюрина с прорезью ласковых слов, его маленькое, но сильное тело, касания, облик – всё пронизано граничащей с безумием грандиозной страстью, отточенной для публики, выношенной для неё. Как можно было предположить, что поцелуи, которыми этот человек кропотливо орошал морщинки на нагревшемся лице Воскресенья, начнут всё больше становиться непорочно мягкими и всё больше лишаться безудержности? Трещина. В их этом таинстве было что-то потустороннее, противоречащее законам бытия, но и одновременно по-человечески естественное. Может, сама их потусторонняя неправильность была доказательством человеческого в них. Не божественного или демонического, а приземлённого и простого. И чувства в их грудях расцвели тоже простые, хоть и вымученные. Рот Воскресенья сам нашёл губы Авантюрина. Меж ними появилось едва осязаемое, скреплённое осознание правды друг в друге. – Я тоже, – наконец тихо-тихо произнёс Воскресенье в их целомудренный поцелуй. В его голосе был намёк на что-то многослойное, выстраданное и неоднозначное, как в божественной литургии, которой хотелось внемлеть. – Что? – Авантюрин, совсем растерявшийся, отстранился. – Ненавижу. – Меня? Воскресенье покачал головой. Его глаза наполнились влагой. – Себя. Ах. – Что ж, птичка, – Авантюрин дурашливо, с оттенком детской наивности накрутил на палец локон чужих пушистых волос – это был человек, который ненавидит. – У нас много общего. Воскресенье сдержанно улыбнулся в ответ. На душе у него отлегло, просветлело, как будто он только что избавился от старой гноящейся раны, но взамен получил другую – зудящую и свежую, которую совсем не хотелось латать. Пусть болит.