Докричаться до Небес

В витражах отражалась полная луна. Её холодный свет проходил сквозь призму ультрамаринового и нефритового. Над остроконечными шпилями пронеслась ведьма. Её безумный смех разорвал тишину и отразился в чёрном, как смоль, небе. Лес, огораживавший готический склеп от мира живых, гудел. В нём не было жизни — только голод. Волки, нездорово тощие, истошно выли на луну. Внутри царил трупный холод, запах мертвечины. Замок возвели на костях. И только тени были его постоянными гостями. Раздался грохот. Массивная дубовая дверь, скреплённая ржавым железом, с треском сорвалась с петель. В проёме, залитом лунным светом, стоял Александр. Его лицо, некогда прекрасное, было бледной маской страдания. Щёки ввалились, обтягивая резкие скулы. Губа треснула от вечного холода. Над бровями — нескончаемые шрамы. Из пустых, как заброшенные колодцы, глаз не текли слёзы. Всё, что могло из них выйти, давно превратилось в лёд. Но на левой щеке, словно пощечина, остался тонкий шрам. Четыреста лет назад он пролил болезненные слёзы — в первую ночь после Пробуждения. Последние слёзы человека. Он должен умереть. Он ударил по витражу с ликом святого. Осколки впились в кожу. Он сжал их в кулаке, и чёрная кровь смешалась с пылью, прахом. Он испачкал руки в грязи. Вновь. Зияющий пролом в ветхой часовне манил, словно сама судьба указывала путь — и Александр полетел вниз. Ледяной ветер беспощадно хлестал по лицу. Барабанные перепонки онемели от давления. Перед глазами поплыла муть. Внизу его встретил снег. Немыслимо холодный, чистый, нетронутый. Он принял его в свои белые объятия. Ни единый позвонок не издал хруста. Ни одна кость не сломалась. Совершенно животный вопль раздался из глубин его сердца. Он должен умереть. Ангелы оплакивали его. Но Бог тут же вырывал им крылья — проклятым душам нельзя сострадать. Александр закрыл глаза. Снег медленно заметал его, словно саван. Ещё одна бессмысленная ночь в бесконечной череде. Он не знал, что его крик расходился незримыми кругами. Не знал и то, что в городе, в своей маленькой комнате, переполненной эхом чужих страданий, в эту самую секунду вздрогнул Илья. Он сел на кровати, схватившись за грудь. Его дар-проклятие уловило отголосок. Не очередную человеческую тревогу, а нечто иное. Древнее. Глубокое, как трещина в мироздании. Звук души, тонущей в вечности. Это была не боль, которую можно исцелить. Это была бездна, которая звала. Ангелы не пришли. Вместо них задрожал едва уловимый отзвук. Словно кто-то на другом конце вселенной вздрогнул, услышав крик Александра. Из тьмы давно забытой часовни поднялась его тень. Александр отряхнул снег. Смерть снова отказала ему во встрече. Но он почувствовал то, что подавлял в себе веками. Надежду. Странную, изломанную, опасную. Такую, какая бывает в интерлюдии — в мучительной паузе между жизнью и смертью, между криком и тишиной. Он поднял голову и впервые за столетия не посмотрел на луну как на бесполезный фонарь. Он вгляделся в темноту между деревьями, ведущую к спящему городу. Туда, откуда пришел этот беззвучный, но отчетливый ответ.