Докричаться до Небес

За окном гудела городская жизнь — стук копыт по булыжнику, крики разносчиков, скрип колёс. Илья, всё ещё ощущавший липкий кошмар ночи, медленно встал с жесткой кровати. Подошёл к маленькому алтарю в углу своей скромной комнаты. Его подрагивающие пальцы дотронулись до простой деревянной иконы святого Пантелеимона, стёртого временем и прикосновениями. Каждое его утро начиналось не с завтрака, а с прочтения псалма. Он шептал слова, как заклинание, выстраивая хрупкую стену между своей душой и чужим страданием. — Ох, Илюша, ты уже проснулся? В дверях, не решаясь войти полностью, стояла Марфа, хозяйка дома, предоставившая ему жильё за скромную плату и невольное участие в её вечных мигренях. Она встревоженно теребила подол платья. — Кто? — Илья ополоснул лицо ледяной водой из глиняного кувшина. Холод обжигал, смывая остатки сонной мути. Он морально готовился к пациентам, к очередной порции чужих нервов, которые предстояло примерить на себя. — Франклин Йозеф, приближённый к королевской семье! — Марфа задыхалась от страха и нелепой гордости. Её дом удостоился такой чести! — Что с ним? — Илья вытер лицо грубым полотенцем. Мысленно он начал перебирать варианты, аккуратно раскладывая симптомы по полочкам, как травы в аптекарском шкафу. — Говорят, принц сам не свой, с неделю как, а слуги его заражаются этой страшной болезнью! Чахнут все! Это заставило Илью отвлечься от своих тягостных дум. Не эпидемия ли? — Ходить может? — О, конечно! Он в зале, ждёт. Весь такой бледный, благородный… сейчас я приведу его к тебе! — Подождите, Марфа. Занесите, пожалуйста, свежую бутыль святой воды. И соли освящённой. — Сейчас, сейчас! Женщина скрылась за дверью. Илья отвернулся к своему чемоданчику. В нём аккуратно лежали простейшие медицинские приборы — скальпель, пиявки в банке, ланцет. И книга. Она была завёрнута в мягкий пергамент. Подарок покойной матери. Выведенные её почерком наблюдения о «меланхолии духа» и «тревоге, что гложет изнутри» были для него дороже любых святынь, ибо говорили о боли без прикрас. Он взял в руки чётки из тёмного можжевельника. Гладкие, прохладные бусины. Закрыл глаза и начал их ритмично перебирать, пытаясь загнать своих собственных призраков обратно. «Господи… дай мне не чувствовать. Дай мне только видеть. Дай мне быть инструментом, а не губкой», — неслась подспудная молитва. Дверь отворилась. В комнату зашёл Франклин Йозеф. Он был одет со строгой простотой, но качество темного сукна выдавало статус. Его лицо было серым, как пепел. — Целитель Яцкевич? — его голос был ужасно слаб. — Простите за беспокойство. Мне сказали, Вы… понимаете болезни, которые не видны глазу. Илья едва заметно кивнул, жестом приглашая войти. Его собственное сердце заколотилось в такт чужой панике. «Не чувствовать. Только видеть», — отчаянно твердил он про себя, чувствуя, как трещит его утренняя хрупкая защита. Он медленно повернул голову в его сторону. Взгляд, привыкший читать не слова, а ауру, тут же начал изучать. Изогнутые брови, втянутые к переносице — пациент в ужасе, который вошёл в плоть и кость. Ногтевые пластины — неестественно белы, будто кровь отступила от конечностей. Губы синие — признак недостатка крови или легочного недуга, но здесь... здесь внутренний холод вытеснил из них весь цвет. — Расскажите мне, что Вас беспокоит, — его голос прозвучал удивительно ровно. — Видите ли, принц... неважно себя чувствует. Королева пригласила лучших лекарей города, но те бессильны. Король угрожал им смертной казнью за некомпетентность... — его глаза закатились, обнажив мутные белки на секунду. В тот же миг Илья почувствовал нарастающую волну. В ушах зазвенело, в висках застучало. Перед глазами промелькнули обрывочные образы: темная комната, запах гнили и дорогих духов, неподвижная фигура на кровати, в углу что-то шевелится. Он резко зажмурился, впиваясь ногтями в ладони. — Но что же с Вами, Франклин? — выдохнул он, открывая глаза. В них плескалась усталость и жесткая решимость. — Почему я вижу перед собой не принца, а Вас? — Я… я обеспокоен до смерти, — признался Франклин вкрадчивым шёпотом, будто делился с Ильёй самым страшным секретом. — Я должен быть рядом с ним, но… С каждым днём я чувствую, как утрачиваю силу. Я слышу… шёпоты. Когда никто не говорит. И... мне кажется, я скоро умру. Илья глубоко вдохнул, массируя виски. Головная боль нарастала, сгущаясь в точку за правым глазом. — Так… Что Вы скажете, целитель? — в голосе Франклина прозвучал надрыв. — Что со мной? Чума? Порча? Колдовство? — Полагаю, Вас терзают душевные муки небывалой силы, — Илья подбирал слова, которые не спровоцируют панику. — Сердце не выдерживает переживаний, из-за этого Ваш разум… играет с Вами злую шутку. — И... Что нужно сделать? Могу ли я... снова быть здоров? Илья с самого начала знал ответ на этот вопрос. Он не мог вылечить Франклина простыми травами или кровопусканием. Чтобы вытянуть эту тень, ему нужно было сделать то, что мать писала красными чернилами на полях: «НЕ ПРИКАСАЙСЯ. СИЯ БОЛЕЗНЬ — ЗЕРКАЛО. РАЗБИВ ЕГО, ПОРАНИШЬСЯ САМ». Он сжал чётки до побеления костяшек. — Я должен провести ритуал, — его голос прозвучал отчуждённо, будто говорил кто-то другой. — Будьте спокойны, я не отниму у Вас много времени. Но мне потребуется Ваше полное доверие и… Ваша боль. Всё, что Вас гложет, Вы должны будете отдать мне. Он встал, подошёл к чемоданчику, достал маленькую серебряную чашу и свечу из чистого воска. — Смотрите на пламя, — тихо сказал он, зажигая свечу. — И думайте о своём страхе. Думайте о той тени у кровати принца. Зовите её. Я буду здесь, чтобы… принять её. Сердце Ильи бешено колотилось. Он не знал, что именно придёт на этот зов. Но знал, что если не попытается, Франклин умрёт или сойдёт с ума, а эта червоточина продолжит расползаться. Где-то в глубине души, под слоями усталости и страха, шевельнулось любопытство. Тот крик из ночи… эта бездна… имела ли она тот же вкус, что и тень, отравляющая принца? Он надеялся на это. Ведь та бездна хоть и была чудовищной, но… чистой. А эта, от Франклина, была липкой, извращённой, пронизанной трусливым эгоизмом. Он протянул руки над серебряной чашей, становясь мостом между миром плоти и миром тени. Он не вытягивал болезнь. Он открывал двери и говорил: «Оставь его. Мучай меня». Ритуал длился недолго. Не было криков, не было вспышек света. Была лишь тишина и чувство, будто в заброшенную комнату его души неумолимо ползла безглазая сущность. Франклин неуверенно открыл поочерёдно глаза. Цвет вернулся к его ногтям. Дыхание выровнилось. — Это... всё? Так... быстро? — он потрогал своё лицо, будто проверяя, на месте ли оно. — Да-да, можете уходить, хорошего дня! — голос Ильи звучал неестественно бодро. Он начал силком подталкивать Йозефа к двери. «Не сейчас, только не при нём…» — Но я должен отблагодарить Вас! Вы спасли мне жизнь! — Франклин пытался развернуться, сунуть руку в кошель. — Я буду очень рад Вашей благодарности, но, умоляю, придите позже. Сейчас я… крайне занят. — Перед глазами у Ильи начало плыть. Звуки стали приглушёнными, будто он нырнул под воду. — Хорошо, хорошо! Обязательно вернусь! — счастливый Франклин чуть ли не вприпрыжку выскочил на улицу. Илья молниеносно захлопнул дверь, вдвинул тяжёлую деревянную задвижку. Затем сорвал с кровати шерстяное одеяло и набросил на стекло. Свет был невыносим. Любой луч теперь резал, как лезвие. Темно. Одиноко. Страшно. Боль пришла грубыми рывками. Сердце бешено колотилось в грудной клетке, угрожая разорвать рёбра. Разум набух, переполнился. Он чувствовал, как черепная коробка вот-вот лопнет от давления чужих мыслей, образов, страхов. Илья вцепился в резное изголовье кровати. Он отчаянно пытался балансировать между мирами. — Все умрут... а ты останешься... будешь смотреть... — прошипел голос в его левом ухе. — Боль других станет твоей собственной... и ты будешь благодарен за неё... ибо своей у тебя нет... пустота... — другой голос, сладкий и ядовитый, раздался справа. — Он найдёт тебя... тот, кто зовёт... он распахнёт тебя настежь... и мы войдём... — завыло прямо из центра лба. С каждым словом Илья чувствовал, как из него уходит тепло, сила, сама воля к сопротивлению. Они питались его испугом, даром, человечностью. — Молчите… — простонал он, падая на колени. — Закройте рты… Он схватился за голову руками, вцепился в волосы, пытаясь физически заткнуть уши, выдавить их наружу. И в тот момент, когда тьма за его веками стала абсолютной, а голоса слились в один оглушительный гул, он инстинктивно рванул к окну. Грубое движение. Удар локтем. Дребезжание. Звон. Стекло в окне, прикрытое одеялом, разбилось. Острый, холодный осколок впился в его предплечье, провёл по коже горячей линией. Кровь выступила тёмными каплями. Простая, понятная боль от пореза пронзила морок. Шёпот голосов на мгновение исказился. Илья, тяжело дыша, уставился на свою кровь, стекающую на тёмные половицы. Это было его. Только его. Не Франклинов страх, не принцева тень. Его плоть. Его жизнь. На полу, среди осколков, отражалась полоска дневного света, пробившаяся сквозь дыру в одеяле. В ней танцевала пыль. Обыкновенная, живая пыль. И в тишине, наступившей после звонкого удара он уловил нечто новое. Присутствие. То самое древнее, из ночи. И оно… прислушивалось. Будто крик стекла и запах человеческой крови долетели до той самой бездны и заставили её повернуть свою слепую личину в эту сторону. Илья потерял сознание. От болезненного падения его спасла тень, материализовавшаяся за спиной быстрее, чем он успел рухнуть на осколки. Александр крепко обвил руки вокруг его талии, перенося на жёсткий матрац с неестественной, пугающей лёгкостью. Этот измученный целитель был легче пуха. Он смотрел на искажённое чужим горем лицо — бледное, в следах слёз и пота, но руки… Они тряслись. Не от слабости, а от внутренней, яростной борьбы. Он судорожно втянул ноздрями сладковатый, дурманящий запах свежей крови. Каждая клетка его мёртвого тела кричала, настаивала, умоляла. Но тут же, резким движением, он вдавил ногти себе в ладонь до хруста. Если этот парень — единственный, кто отозвался на его вопль не в страхе, а в резонансе… то он должен бороться. В его руке, будто из самой тьмы, появились чистые бинты и жгут. Бережно он поднял раненую руку и начал накладывать повязку. Кожа под его ледяными пальцами была невероятно мягкой, тёплой, живой. Пульс прощупывался под подушечкой пальца — слабый, неровный, затоптанный болью. Это заставило Александра неосознанно стиснуть челюсти. Слишком хрупкий. Так он просидел час. Не двигаясь. Просто наблюдая. Запоминая отпечаток этой жизни: тень ресниц на щеках, морщинку боли между бровей, беззащитный изгиб шеи. Внезапно Илья вздрогнул всем телом. Александр замер, превратившись в статую. А после целитель начал метаться, слабые руки сжимали простыню. — Оставьте… Не надо… Как же… больно… — слова вырывались хриплым шёпотом, по его щекам текли горячие, настоящие слёзы. Душа Александра перевернулась. Старый шрам на его мёртвой душе вдруг раскрылся и закричал. Перед глазами вспыхнула картинка:

— Почему я?! — его собственный, человеческий голос, сорванный до крика.

Высокая тень перед ним. Холодный, безразличный баритон:

— Ты оказался в неправильном месте в неправильное время. Успокойся. У нас впереди… много работы.

— Оставь меня в покое! — он падает на колени, и в этот момент в шею впивается ледяная сталь боли, пожирающая весь мир. Последнее, что он выкрикивает, уже теряя себя: — КАК ЖЕ БОЛЬНО…

Он резко встряхнул головой, сбрасывая видение. Стеклянный взгляд снова зацепился за Илью. Тот плакал. Так же, как он плакал четыреста лет назад. Инстинкт сжался в комок. Рассудок молчал. Но что-то третье, глубоко забытое, протянулось из его тьмы к этому свету страдания. Голос Александра, когда он наконец заговорил, был низким, тихим, лишённым привычной гладкости. — Тихо… — он коснулся холодной ладонью горячего лба Ильи. — Пока я здесь... Ты в порядке. Илья открыл глаза. Стеклянные, иступлённые, невидящие. Они смотрели сквозь Александра в какой-то свой личный ад. Александр почувствовал первый за столетия импульс страха. От мысли, что этот хрупкий мост к чему-то человеческому может исчезнуть. — Правда…? — губы Ильи едва шевельнулись. Глаза были красными, мутными от боли и бреда. Александр не умел лгать. Одним чётким, тяжёлым движением головы он кивнул. — Да. Я обещаю. Илья выдохнул. Всё напряжение разом покинуло его тело. Он рухнул в беспамятство. Но его рука, прежде сжимавшая простыню, вдруг нащупала холодные пальцы Александра и вцепилась в них с силой утопающего. Александр не отнял руку. Он сидел, скованный этим хрупким прикосновением, и слушал, как дыхание постепенно выравнивается. В своей вечной пустоте он впервые за четыре долгих столетия почувствовал тишину. Не ту, что была раньше — ледяную, абсолютную, могильную. А другую. Ту, что наступает после бури. Ту, в которой слышен стук одного-единственного, чужого, живого сердца. Он прикрыл глаза. И за всю ночь так и не разжал пальцы.