Докричаться до Небес

Той ночью они не спали. Обнаружив грубый крест из соли и пепла на пороге своего убежища, Александр замер. От космического безумия, что встало за его глазами ледяной стеной. Эта ярость была страшнее крика. Она была глуше, плотнее, в ней слышался скрежет вековых камней и лязг забытого оружия. Она заполняла собой всё пространство холла, вытесняя воздух. — Саш... — попытался достучаться Илья, впервые позволив себе это короткое, опасное имя. Он протянул руку, но не коснулся. — Пойдём... домой. Здесь холодает. — Я и есть этот холод, — прозвучало без интонации, но каждое слово было как удар глыбы льда. Александр не смотрел на него. Его взгляд был прикован к осквернённому порогу. — А мой дом... наш дом... только что объявили территорией войны. Если ты не заметил. Илья болезненно сглотнул. Он заметил. Он чувствовал соль и пепел всеми фибрами души. И поверх этого — шторм от Александра. Не эмоции, а нечто более древнее: лютый, первобытный гнев хищника, в чью берлогу ворвались чужаки. Он медленно поднял голову и встретился взглядом с Александром, чьи глаза горели синим пламенем ледяного ада. — Я... пойду наверх, — прошептал он, но Александр, казалось, уже не существовал в этой реальности. Его сознание металось по периметру невидимых границ, оценивая угрозу. Взгляд его бешено скользил от ворот к тёмным шпилям часовни. Он думал, какая форма возмездия будет достаточно мучительной для тех, кто посмел. Илья, оставшись один в холодной пустоте холла, медленно поднялся в их комнату. Он закутался в шёлковые одеяла с головой, пытаясь создать хоть какой-то кокон, но тщетно. Состояние Александра он улавливал безмолвно — как давящую тяжесть в воздухе. А собственный страх, растерянность и щемящую жалость к нему, к ним обоим, к этому хрупкому миру, что дал трещину, — всё это приправляло и без того горькое «блюдо» перчёным ужасом предчувствия. Война, о которой говорил Александр, уже началась. И её первая битва сейчас шла в стенах этого дома — между холодной яростью одного и горячей тревогой другого.

✧༺†♡†༻✧

Илья проснулся с обрывистым вскриком, разрезавшим плотную тишину утра. Простыни взмокли от холодного пота. Ладонь Александра, которая всю ночь слабо, словно против воли собственного разума, лежала поверх его руки, отдёрнулась от неожиданности. Илья тяжело дышал, уставившись на Александра широкими, ещё не вернувшимися из кошмара глазами. Тот сидел на краю кровати в той же одежде, что и вчера, его поза была неестественно прямой, будто он не сидел, а дежурил. — Ты... как давно здесь? — хрипло спросил Илья. Александр молчал, его взгляд был прикован к окну, где за стёклами лился бледный свет. — Саш, — настаивал Илья, садясь. — Как давно ты здесь сидишь? — С рассвета, — наконец прозвучало ровно. — Я перестал слышать, как ты ворочаешься. Значит, рассвет. Они замолчали. Между ними висел осадок ярости и призрак танца, такого же хрупкого и нереального, как иней на стекле. — Ты хочешь мне что-то сказать. Александр медленно повернул к нему голову. Его лицо было маской, но трещины на ней были видны — в напряжённых скулах, в слишком твёрдой линии губ. — Да. И это важно, — он наклонился ближе, и в этом движении не было угрозы, лишь тяжесть неотвратимого. — Илья, я... Я причиняю тебе боль. Самим фактом своего существования рядом с тобой. — Слова давались ему мучительно, каждое будто вытаскивали клешнями из глубин. — Тебе лучше уйти. Я... я обеспечу тебе безопасность. Новое имя, место, средства. Как и обещал. И... — Ложь, — тихо, но чётко перебил его Илья, глядя прямо в глаза. — Я не буду в безопасности. Нигде. Потому что... — он сделал паузу, собирая в кулак всё своё мужество, — моя боль научилась дышать только рядом с твоей тишиной. Так что я никуда не уйду. — Но так будет разумнее, Илья, послушай... — в голосе Александра впервые прорвалось что-то, похожее на отчаяние. Он вскинул подбородок, будто отбивая атаку. Но Илья не стал слушать. Он не мог больше слушать эти разумные слова, режущие по живому. Этот эмоциональный, пылкий, до предела истощённый юноша нарушил все мыслимые и немыслимые границы. Он резко, почти грубо, схватил Александра за складки камзола, притянул к себе и намертво прижался губами к его губам. Тишина взорвалась. Всё, что копилось между ними — невысказанные страхи, подавленная ярость, запретное влечение, — вырвалось наружу. Илья, обхватив обеими руками впалые щёки Александра, вкладывал в этот поцелуй всю свою натуру: человеческое отчаяние, злость на несправедливый мир, тоску по утраченному покою, тревогу за завтрашний день и ту самую, хрупкую, безумную любовь. Ту, что уготовила им судьба после всех выстраданных испытаний. И ту, которую Илья зарёкся больше никогда не терять. Александр рефлекторно попытался отпрянуть — древний инстинкт существа, не знающего прикосновений, кроме как насильственных. Но затем... сдался. Сдался под этим напором живых, горячих чувств. Он позволил этому потоку захлестнуть себя. Его холодные пальцы впились в волосы Ильи на затылке, неумолимо притягивая его ещё ближе. Он отвечал ему на его же языке: печалью четырёхсотлетней ночи, яростью за осквернённый порог, безумием вечности и этой новой, пугающей, всепоглощающей потребностью. Воздух стал густым, тяжёлым, звонким от этого безмолвного диалога. Когда наконец понадобился глоток воздуха, Илья оторвался. Его дыхание было частым, слова вырывались шёпотом, обжигающим кожу: — Глупый... Глупый... Я не смогу... я никогда не смогу от тебя уйти. Как ты... как ты посмел предложить мне это?.. Его голос дрожал, но в нём не было сомнения. Была только яростная уверенность в своём выборе. Александр смотрел на него. На это разгорячённое, живое лицо, на губы, ещё влажные от поцелуя, на глаза, полные немого укора и правды. Все его вековые защиты, все расчёты, вся холодная логика самосохранения рассыпались в прах перед этим простым, неоспоримым «не смогу». — Я хотел... — голос Александра прозвучал непривычно тихо, сорвавшись на хрипоту, будто он разучился говорить о таких вещах. — Я хотел обезопасить тебя. От всего. От них. От... меня. — Но почему? — выдохнул Илья, и в этом вопросе была только потребность докопаться до последней правды, что они до сих пор обходили стороной. Александр закрыл глаза. Казалось, он собирался с силами для последнего, самого трудного признания. Когда он открыл их снова, в них не было ни льда, ни ярости. Только усталая, бесконечная, побеждённая ясность. — Потому что люблю, — прозвучало ровно, без пафоса, как констатация смертельного диагноза. — И не могу с этим ничего поделать. Это... факт моего существования теперь. Как проклятие. Как тишина. Как эта пустота в груди, которая теперь... ноет при одной мысли о твоей боли. Любовь для него была самой страшной уязвимостью, самой мучительной ответственностью. И он произнёс это вслух, зная, что обратного пути нет. Илья замер, впитывая эти слова. Они были горькими, тяжёлыми, отравленными страхом за него. И от этого они были искренними, как ничто другое. Он медленно, с бесконечной нежностью, прикоснулся ладонью к его щеке. — Вот и хорошо, — прошептал он. — Что не можешь. И я не могу. Значит, мы обречены. Вместе. И теперь — навсегда. Илья нерешительно прикоснулся к его губам вновь. Как к последнему вопросу, на который нужен был ответ. И Александр ответил. Немедленно, без тени сомнения. Его губы, обычно холодные и неподвижные, нашли отклик — глубокий, уставший, бесконечно серьёзный. Он обхватил Илью руками, прижимая к себе так крепко, что кости затрещали, втягивая в себя весь его жар, как тонущий хватается за соломинку, зная, что она не спасёт, но другого выбора нет. Его пальцы впились в ткань на спине Ильи, будто пытались удержать то, что по самой своей природе удержать нельзя — мимолётность, хрупкость, саму смертность. Они тонули в муаровых шелках, в холодной комнате, среди развалин всех прежних защит, и этот поцелуй был их первым общим шагом в новую, пугающую реальность. Когда дыхание выровнялось, а губы едва разомкнулись, Александр не отстранился. Он слегка отвёл голову, его взгляд зажёгся. Это был холодный блеск режиссёра, приступившего к работе над самым важным актом в своей карьере. Он аккуратно, с той же нежностью, что и минуту назад, заправил выбившуюся рыжеватую прядь Ильи за розоватое ухо. Его пальцы на мгновение задержались на горячей коже, отмечая контраст. — Мы должны закончить этот спектакль, — произнёс он, и его голос приобрёл знакомую Илье ровность. — Осталось только подготовить реквизит и костюмы. На его губах дрогнула полуулыбка. Та, что вселяла железную уверенность в том, что план существует, ходы просчитаны, и противник, каким бы грозным он ни был, уже стал персонажем в их пьесе. Он поднялся с кровати, и его движение было лишено прежней тяжести. Он подошёл к окну, откинул тяжёлую портьеру и уставился в полуденную мглу, будто уже видя в ней декорации. — Реквизит... — проговорил он задумчиво. — Нам понадобится что-то зрелищное, но простое. Что-то, что оставит нужное впечатление и... не даст лишних вопросов. Прах, поддельные реликвии, возможно, старый пергамент с «проклятием»... — он обернулся к Илье, и в его глазах промелькнула искра. Илья сидел, обхватив колени, и смотрел на него. Страх и отчаяние уступили место странному чувству — не безопасности, а соучастия. Его вампир, его режиссёр, его любовь — снова взял бразды правления. Но на этот раз не чтобы увести его одного, а чтобы повести их вместе. — Кажется, я знаю, что нам подойдёт. Александр замер у окна. Брови поднялись чуть выше маски безразличия. В его взгляде была хищная заинтересованность мастера, который вдруг услышал верную ноту из хора. И в глубине этих бездонных глаз, на самое дно которых редко что-либо доходило, промелькнуло нечто быстрое и тёплое. Почти неуловимое. Что-то вроде: «Вот. Он мой. И он учится». Это был взгляд гордости.

✧༺†♡†༻✧

— Окружить здание! Взломать ворота! Немедленно! — голос Верховного Инквизитора, хриплый от бессонных ночей, проведённых над пыльными фолиантами и ритуальными картами, сорвался на жалкий визг. Его глаза метались, как у загнанной птицы, чьи крылья были давно переломаны, но она всё ещё билась в окровавленной клетке собственного фанатизма. Он докопался. Сопоставил слухи о графе Ермолаеве с хрониками о странных смертях, с исчезновениями, с легендой о режиссёре, продавшем душу за вечный аншлаг. И теперь он стоял здесь, у ворот склепа, который пах для него серой древнего ада. Священная гвардия, больше похожая на наёмников в латах, послушно двинулась выполнять приказ. Над их головами развевался королевский штандарт, но самих монархов здесь не было. Их власть оказалась призрачной перед лицом церкви. Принц Парадеев, раздавленный виной и предательством по отношению к тому, кто спас ему жизнь, слег в лихорадке. Лорд Фаркуад кричал, метался, рвал на себе одежды, но его эксцентричные угрозы разбивались о каменное спокойствие церковных иерархов. Король и королева пытались вступиться за сына и его обезумевшего фаворита — тщетно. Церковь всегда стояла вне закона. Остановить епископа могло только Слово Божье. И инквизитор был уверен, что говорит от Его имени. Он с дикой яростью сорвал крышки с глиняных бутылей. Святая вода, тоннами освящённая в главном соборе, заструилась на поросший мхом фундамент. Он поливал замок, как поливают бензином поле перед поджогом. Вода шипела, впитываясь в камень, стекая в трещины. Ритуал начался. Осада перешла в финальную стадию. — Ваше Высокопреосвященство, — обратился к нему генерал гвардии, опуская забрало. — Прикажете штурмовать твердыню? Взгляд инквизитора застыл на мгновение в немом борении. Он взвешивал, достаточно ли осквернён порог, готово ли место для финального акта изгнания. Его глаза, горящие лихорадочным огнём, скользнули по намокшим стенам. Потом он резко, почти судорожно кивнул. Жест был отрывистым, будто он мог передумать в следующее же мгновение и отозвать приказ. — Да. Ломайте. Очистите каждую пядь этой скверны. Гвардейцы, вооружённые кропилами, кадилами с густым и удушающим ладаном, ринулись вперёд. Дубовые ворота, отравленные святой водой, с треском поддались под ударами тарана. Они ворвались с грохотом ломаемого дерева и громом оглушительных молитв. Звук был физически болезненным, он взрезал залы, как ножом. Казалось, сами стены сжались в гримасе отвращения и немой боли от этого «святого» присутствия. Воздух загустел от запаха ладана, пота и стали. Святая вода с их обуви оставляла на плитах мокрые следы, которые тут же начинали шипеть. Авангард двинулся вглубь, где факелы горели тусклее, будто сама тьма пожирала чистый свет, оставляя кровавый отсвет. Внезапно генерал вскинул руку в железной перчатке. Солдаты пригнулись, направив копья в черноту. Инквизитор, не переставая шептать навязчивые молитвы и осенять себя нервными крестами, протиснулся вперёд сквозь строй. Его дыхание стало частым, прерывистым от предвкушения и ужаса. И тогда он увидел. Посреди длинного, мрачного коридора, в луже застоявшейся воды, стоял гроб. Старый, из чёрного дерева, крышка сброшена и валялась поодаль, будто её сорвало изнутри мощным взрывом. Спутанные пряди каштанового и иссиня-чёрного цвета были хаотично разбросаны по камням, будто в последней, отчаянной борьбе. Вокруг валялись разбитые осколки старинной вазы, из которой сочилась пахучая жидкость. Рядом — обгоревшие страницы с непонятными символами. А в слое пыли застыли длинные, неестественно белые клыки. Некоторые — с бурыми, запёкшимися пятнами у оснований. И полусгоревшие лоскуты ткани от разных одеяний. Всё было пропитано резким запахом гари, странных трав и... озоном, будто после вспышки молнии. А на стене была нацарапана единственная фраза на латыни, которую инквизитор прочёл вслух, и его голос задрожал:

SIC TRANSIT GLORIA MUNDI

 Это было место финальной сцены. Выходило, что сцена завершилась полным уничтожением обеих сторон. Оставался лишь вопрос: был ли это триумф святой воды или... нечто иное, что ускользнуло от его понимания? Поражённый инквизитор медленно обернулся к гвардии. Факелы бросали на его лицо прыгающие тени, но сквозь них проступала восковая белизна и растерянность аскета, столкнувшегося с загадкой, не укладывающейся ни в один канон. — Кажется... — его голос теперь звучал приглушённо, — мы пришли слишком поздно. Генерал, человек военный и практичный, нахмурился. — Еретики... могли сымитировать свою гибель. Им удалось бежать? Нам следует прочесать город? Инквизитор долго молчал. Его взгляд блуждал по разбросанным «останкам», по зловещей надписи на стене. Всё говорило о конце. Но в этой идеальности была дыра. Дыра, в которую утекала его уверенность. Однако признать это — значило признать своё поражение, бессилие Церкви перед лицом загадки. Его челюсть напряглась. Он сделал единственное движение, которое оставалось в его власти. Он воздел руки к закопчённым сводам, будто к Небесам, которых не было видно. — Да прибудут с ними ангелы Господни, — провозгласил он, и его голос вновь обрёл силу. — Да будет это место отныне запечатано от любых посягательств, живых и мёртвых. С этими словами он снял с шеи массивную свинцовую печать с крестом и с силой вдавил её в древесину обугленных ворот. Печать замерла, как чёрная капля. Не говоря больше ни слова, он повернулся и пошёл прочь, уводя за собой гвардию. Они оставляли за собой сцену, на которой занавес упал, но так и не стало понятно — чем же, в сущности, был этот спектакль. И для кого он разыгрывался.