Пленники

      Утро в просторных, но холодных покоях Миши было тихим. Юный властелин сидел у высокого окна, откуда открывался вид на Кремль. Он не рисовал, но перебирал в руках небольшой, искусно вырезанный из янтаря жетон — подарок Государя. На его лице застыла самодовольная полуулыбка.       В углу комнаты, прикованные друг к другу толстыми цепями за лодыжки, сидели два пленника. Полоцк и Новгород.       Святогор выглядел как избитый медведь. Он сидел, прислонившись к стене, скрестив могучие руки на груди, хотя это не мешало ему теребить ссадины на руках. Рядом, казалось, растворяясь в тени, сидел Семён. Небесно-голубые глаза его были потухшими, взгляд стеклянный.       Святогор не выдержал этой тишины, нарушаемой лишь шорохом одежд да постукивания янтаря в руках Миши.       — Долго ли нам наслаждаться убранством твоих новых покоев, юнец? — бросил Святогор, стараясь придать голосу прежнюю задорность, но вышло хрипло и слабо. — Или Иван Васильевич уже проспал свой гнев, и теперь ты, наш дерзкий мальчик, будешь решать судьбу Московии?       Миша медленно повернул голову. Солнечный луч упал на его золотистые волосы, делая его похожим на ангела, вышедшего из скверны.       — Святогор, — протянул Миша, наслаждаясь тем, как старый, могучий город вздрогнул от обращения. — Твоя дерзость не стоит и ломаного гроша. Ты не понимаешь, как нынче правится миром. Ты полагался на силу свою, а сила твоя — лишь пыль.       Миша встал. Он не спешил. Он обошел комнату, наслаждаясь страхом, который исходил от двоих старших его наставников.       — А ты, Семён, что молчишь? — обратился он к Полоцку. — Ты, кто всегда знал, как говорить ласково, как угождать… Ты должен уметь убедить своего молодого хозяина, что он неправ. Уговори его отпустить вас.       Семён вздрогнул от прямого обращения. Его плечи ссутулились ещё сильнее. Голубые глаза, покрытые мутной плёнкой, скользнули к Мише, но тут же испуганно вернулись к полу.       — Миша… Не говори так, — прошептал Семён, его голос был тонким и тихим, как будто он боялся услышать собственный звук. — Мы… мы ни в чём не виноваты. Это просто так вышло. Иван Васильевич… это его решение устроить поход на Литву и разгромить Новгород.       Святогор фыркнул, но звук получился болезненным, а не насмешливым.       — Ты даже сейчас, Семён, не можешь без лести, — прохрипел Новгород.       Миша подошёл к Полоцку, встав над ним. Он наклонился близко, чтобы его тень накрыла его.       — Ты всё ещё такой же мягкий, Семён? Такой же пушистый и удобный? — Миша улыбнулся. — Ты умеешь быть ласковым, а я знаю, как это ценится… Государем. Но ты забываешь, Семён, что теперь ласка — это моё оружие, а не твоё убежище.       Он легко ударил пленника по щеке — не сильно, но достаточно, чтобы шокировать его.       — Я хочу слышать твой голос громче! Я хочу видеть твои слёзы! Ты думал, что я останусь на коленях перед тем, кто был старше меня? Нет. Ты будешь просить меня о милости так, как Я просил о милости Ивана Васильевича прошлой ночью!       Святогор попытался рвануться, но цепь сдавила ему лодыжку.       — Ты мерзок! Ты недостоин того, чтобы он тебя слушал! — прорычал Новгород, пытаясь привлечь внимание Москвы к себе, лишь бы отвлечь от Семёна.       Миша рассмеялся — это был тонкий, звонкий, совершенно злой смех.       — Святогор, ты только что спас своего соседа. Твоя гордость погубит тебя, а моя молодость… она ещё послужит Ивану Васильевичу. А ты, Семён, начни. Проси, как умеешь. Целуй пол, как подобает тому, кто ищет прощения. Иначе я пришлю сюда моего Государя. И тогда он будет бить тебя уже не в живот, а в сердце.