Рецепт твоего запаха

Неделя после «инцидента с цикламенами и облаками» прошла в странном, зыбком перемирии. Чимин больше не выставлял на витрину провокационные торты, а Юнги ограничился скромной композицией из зелёных папоротников и сухоцветов без каких-либо подписей. Они по-прежнему обменивались утренними визитами, но разговоры свелись к деловым, почти приличным. «Кофе, как обычно». «Тарталетка с лимонным кремом. Спасибо». «Сквозняк». «Уберите лейку с прохода». Но в воздухе висело невысказанное. Оно было гуще запаха свежей выпечки и слаще, чем самый концентрированный сироп. Чимин ловил себя на том, что подолгу смотрит, как Юнги разгружает ящики с цветами, как мускулы на его спине напрягаются под тонкой майкой. Юнги же, в свою очередь, стал задерживаться у кондитерской на пару минут дольше, делая вид, что изучает сезонное меню, написанное мелом на маленькой доске. А ещё была Китти. Так они прозвали пушистую черепаховую кошку, которая принадлежала старому мяснику с соседней улицы. Это было существо с философским взглядом и невероятным чувством собственного достоинства. Обычно она восседала на крыльце мясной лавки, но в последнее время всё чаще совершала променады, задерживаясь то у витрины кондитерской, то у цветочной лавки. – Опять твой сладкий дух приманивает мою клиентку, – констатировал Юнги в одно утро, указывая подбородком на Китти, которая, свернувшись калачиком, безмятежно спала на солнышке прямо под табличкой «Сегодня: штрудель с яблоками». – Мою? – возразил Чимин, вытирая руки. – Вчера она полдня просидела у вас на коробке с орхидеями. Видимо, оценила тонкий аромат тления и экзотики. – Это аромат жизни в её многообразии, невежда, – проворчал Юнги, но в его глазах мелькнула привычная азартная искорка. Китти, как будто почувствовав, что о ней говорят, потянулась, грациозно встала и, не спеша, направилась прямиком к цветочной лавке. Чимин с торжествующим видом сложил руки на груди. – Смотрите-ка, жизнь в её многообразии зовёт. Но триумф был недолгим. Китти, не заходя внутрь, обошла витрину, потерлась бочком о угол двери и, описав плавную дугу, вернулась к «Caramel Dream», где улеглась на прежнее место. – Ха! – вырвалось у Чимина. – Значит, всё-таки сладкое притягивает сильнее! – Она просто ищет место потеплее, – отмахнулся Юнги. – Солнце сместилось. – Нет, она – ценитель искусства. Вкусового. – Это вы так называете эти… сахарные монстры? – Юнги кивнул в сторону нового торта-медвежонка, которого Чимин выставил к дню рождения соседского мальчика. Их спор мог бы продолжаться ещё час, но его прервал резкий, сухой треск и звук бьющегося стекла. Он донёсся со стороны цветочной лавки. Оба замерли. Юнги побледнел и рванул к выходу, даже не взглянув на Чимина. Тот, не раздумывая, бросился следом. В лавке «Midnight Rain» царил хаос. На полу, рядом с разбитой напольной вазой ручной работы из синего стекла, растёкся большой мокрый след и валялись сломанные стебли ирисов. Посреди этого безобразия, облизывая лапу, сидела виновница – Китти. Она выглядела удивительно спокойной, словно просто приняла ванну. Юнги издал звук, средний между стоном и рычанием. Он не смотрел на кошку – его взгляд был прикован к осколкам вазы. Чимин знал, что это был подарок. От кого-то важного. Старшего брата, кажется. Юнги упоминал об этом как-то вскользь, когда Чимин похвалил вазу. – Вон, – тихо, но с такой ледяной злостью произнёс альфа, указывая на дверь. Китти, наконец почуяв неладное, метнулась в сторону и юркнула на улицу. Чимин видел, как сжались кулаки Юнги, как напряглась его спина. Это была не просто злость на испорченную вещь. Это была боль. Глубокая, запрятанная так далеко, что никто, казалось, не должен был её видеть. Не думая, Чимин шагнул вперёд. – Дайте мне совок и щётку, – сказал он мягко, но твёрдо. – Я уберу. А вы… вынесите цветы, которые ещё можно спасти. Ирисы не любят, когда их топчут. Юнги вздрогнул, будто очнувшись от сна. Он медленно перевёл взгляд на Чимина, и в его глазах было что-то растерянное, почти детское. – Зачем? – хрипло спросил он. – Это не твоя проблема. – Потому что Китти – наш общий спорный актив, – ответил Чимин, пытаясь разрядить обстановку. Он уже подхватил стоявшую в углу совок и метёлку. – Значит, и ответственность общая. Теперь двигайтесь, дайте пройти. Юнги замер на секунду, потом, будто автоматически, принялся аккуратно собирать уцелевшие ирисы. Его движения были резкими, но точными. Они работали молча. Чимин выметал осколки, стараясь не пропустить ни одного, а Юнги относил цветы в заднюю комнату, где стояли вёдра с водой. Запах разлитой воды, сломанных стеблей и влажной земли смешивался. Запах катастрофы. Когда пол был чист, а последний целый ирис стоял в ведре, тишина стала громкой. Чимин вымыл руки в крошечной раковине за прилавком и обернулся. Юнги стоял, опершись о стойку, и смотрел на пустое место, где была ваза. – Её не восстановить, – произнёс он наконец, и его голос был усталым, лишённым всякой ехидцы. – Знаю, – тихо сказал Чимин. Он подошёл ближе. – Мне… очень жаль. Юнги закрыл глаза. – Бред. Просто вещь. Но это была не просто вещь. Чимин это чувствовал кожей, своим омежьим нутром, которое вдруг отчаянно захотело утешить, согреть, забрать эту боль себе. Он неловко потянулся, хотел положить руку на его плечо, но остановился. – Эй, – позвал он вместо этого. – У меня есть идея. Юнги открыл глаза. В них было пусто. – Какая ещё идея? – Нужно почтить память вазы. И ирисов, которые пострадали, – Чимин говорил быстро, пока не передумал. – Мы сделаем… совместную акцию. Нейтральную территорию. У меня есть маленький столик у окна. Мы поставим туда ведро с уцелевшими ирисами. А я… я испеку что-нибудь. Что-то горьковато-сладкое. В память. И назовём это… – он задумался на секунду, – «Осколки синего». Или «Ирисы под дождём». Что-то в этом духе. Юнги смотрел на него, не мигая. Казалось, он пытается расшифровать скрытый смысл в его словах. – Зачем тебе это? – снова спросил он, но теперь в его голосе было не отторжение, а искреннее недоумение. Потому что твоя боль – это как трещина в тёплой земле. И я хочу её засыпать, чтобы там что-то новое выросло. Но Чимин не сказал этого вслух. – Потому что… потому что мы соседи, – выдохнул он вместо этого. – И потому что Китти – общая. И потому что… потому что твои ирисы заслуживают лучшего финала, чем мусорный бак. И моя выпечка – тоже. На лице Юнги медленно, словно против его воли, проступило нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Грустную, но самую настоящую. – «Ирисы под дождём», – повторил он. – Звучит… сентиментально. – Терпимо, – согласился Чимин, чувствуя, как в груди расправляется что-то тугое и колючее. – И что ты испечёшь? – спросил Юнги, и в его голосе вернулась тень былой заинтересованности. – Секрет, – ответил Чимин, уже обретая почву под ногами. – Но обещаю, без бергамота. И… не слишком сладко. Юнги кивнул. Он посмотрел на пустой угол, потом на Чимина. – Ладно, – сказал он просто. – Ладно. Принеси свои… осколки. А я поставлю ирисы. Когда Чимин возвращался через дорогу, неся с собой неловкое, новое чувство – что-то среднее между ответственностью и странной, захватывающей близостью, – он увидел Китти. Она снова лежала на своём месте у его витрины, мурлыча и вылизывая шёрстку. На её морде было выражение глубочайшего удовлетворения. «Предательница», – мысленно обратился к ней Чимин, но беззлобно. Потому что, возможно, именно эта пушистая провокаторша только что сломала нечто большее, чем ваза. Она сломала последнюю перегородку в их странной, тихой войне. И теперь из осколков предстояло собрать что-то новое. Совместное.