TRUST ME WITH YOUR REDEMPTION

Разговор с Хаском ему помогает. Странное дело. Очевидно, что кот его должен ненавидеть всеми фибрами души и желать долгой и мучительной смерти, если только… Точно. Крик. Хаск спрашивал об этом. Он знает. Более того, он понимает, каково это, сам там бывал. Поэтому он хоть и зол, но уже не ослеплен ненавистью. Уже слышал, как Вокс умирал в той самой медленной агонии. Но если слышал демон-кот, то… кто еще? А Ви? Они? Если да, то что подумали? Хоть что-нибудь? Или отключились со словами: «так придурку и надо». Вокс прекрасно осознает, что такой исход тоже весьма вероятен. Хочется залезть в интернет и проверить комментарии под наверняка уже придуманным хэштегом #пыткавокса или подобным. Блять. Мобильный сигнал не ловит совсем. В радиобашне нет интернета. Похоже, Аластор ее как-то экранировал. Теледемон может уловить вай-фай Отеля, но пароля у него, естественно, нет. Пропуск в большой мир так близко и так далеко одновременно. А, я понял, скука, мой старый друг, мы встретились снова. Но уж лучше ты, чем страх. Вокс отвык от тишины и пустоты. Даже дурацкая карточная игра не запустится, потому что требует сеть для показа рекламы. А ведь он когда-то умел занимать себя сам. Раньше, когда жизнь не была такой быстрой, когда было нормально проехать четверо суток на поезде из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. А он не брал в дорогу ни газет, ни журналов, только бесконечно репетировал. Все мысли были заняты лишь ролью. И не чувствовалось напряжения от того, что раз за разом повторяешь одно и то же. Но повторяешь по-разному, ища идеальную интонацию, жест, позу. В этом есть смысл, это важно. Вспоминаются слова той роли, что он играл в те времена: «Ничего. Все старо. Я тот же, что и был, пожалуй, стал хуже, так как обленился, ничего не делаю и только ворчу, как старый хрен.» И правда. Ха. Как давно это было?.. Он быстро вычисляет. Девяносто три года уже. А что-то еще помню. Пусть только свои реплики. «Пусть уезжают, а я... я не могу. Мне тяжело. Надо поскорей занять себя чем-нибудь... Работать, работать!» Прекрасная пьеса о человеческих взаимоотношениях, которые превращаются в яд для всех участников. «Счет… господину…» Каждый доставляет другому мучение. «И старого долга осталось два семьдесят пять…» Кульминация: попытка убийства, когда становится невозможно более терпеть. Разрушить все разом и навсегда. Освободиться. «Второго февраля масла двадцать фунтов… Шестнадцатого февраля опять масла двадцать фунтов…» И в конце остается только одиночество, тоска и отчаяние. И покой. Все кончено, все вернется на круги своя. Вокс замечает, как улыбается. Он ведь когда-то любил все это. Хотя и променял актерскую игру на кресло продюсера и менеджера. А разве был выбор? Талантом он все равно никогда не обладал. Лишь выучка: плод такого количества репетиций и упражнений, что сейчас их невозможно исчислить. Надо бы попробовать поспать. Хоть немного. Если не считать краткой потери сознания, когда Аластор выдрал из него то, что могло стать позвоночником, и тех провалов в небытие во время пытки, то он бодрствует уже третьи сутки. Вот и лезет в голову… всякое. Но сон не идет. Акул, что ли, посчитать? Один. Маленькая. Два. Акула. Три. Проплывает. Четыре. Под. Пять. Водной. Шесть. Гладью. Восемь. Следом. Девять. За. Десять. Ней. Одиннадцать. Еще. Двенадцать. Одна. Тринадцать. Красавица. Четыр… Жуткий скрип разрывает тишину. Вокс снова включает зрение, возвращаясь к реальности. В радиостудию взбирается Аластор. Выглядит он иначе. На нем нет плаща, нет бабочки, только рубашка с двумя расстегнутыми верхними пуговицами и брюки. Он держит стакан, в котором лежит пачка сигарет, и бутылку виски. Ох, блять. – П-привет, – голос подводит Вокса, внутри разливается липкий ужас перед тем, что сейчас, возможно, начнет происходить. Огромный зубастый оскал заполняет большую часть его экрана. – Какие планы на вечер? – Развлекаться, – шире улыбается радиодемон. Он закрывает за собой люк. Вокс вздрагивает от мерзкого скрежета. Принесенное Аластором отправляется на стол с микшером и микрофоном. Бля. Пиздец. Пиздец. – Ал… Можно просьбу? – М? – Без огня и электричества… п-пожалуйста, – Вокс смотрит ему прямо в глаза. Это ошибка, он понимает, но эти две пытки пугают больше всех, настолько, что никакое унижение не страшно. Либо его не послушают и сегодняшняя агония будет состоять исключительно из обоих элементов по очереди. Тоже вариант. Тогда он намного быстрее окончательно сломается. Аластор подходит к нему и поднимает с пола: – Значит, уже определился с любимым? Хорошо, – «блять». – Но вынужден разочаровать: не я это решаю. Способы выбираешь ты, я лишь помогаю их осуществить. Так что сам подумай, почему все это происходило, – «это еще что за бред?» – Да, и эфира не будет, во всяком случае с твоим участием. Как ты себе вообще это представляешь, вещь? Повтор? Я не могу проявить такое неуважение к аудитории, – Аластор не сводит с него взгляда, затем ставит на стол рядом с микрофоном. Волну облегчения, накатившую на Вокса, можно буквально пощупать. – На самом деле я подумывал посмотреть фильм, – продолжает радиодемон. – Раз уж в моем распоряжении появился приемник. Уже семьдесят лет этим не занимался. Вокс вдруг чувствует даже некую гордость. Ведь причина, по которой Аластор не приближался к телевизорам: он сам. Мелкое и пугливое чувство собственной значимости высовывает голову из норки и тут же прячется обратно. Но оставляет после себя на удивление приятное послевкусие. Он начинает немного уставать. Всего за последние сорок минут он успел почувствовать апатию, покой, животный ужас, теперь вот удовлетворение. Что дальше? Нет, не скука. Он хорошо знаком с фильмами двадцатых, в конце концов, на эти годы пришлась его молодость, многие он считал весьма достойными. Хотя он, наверное, вряд ли сам будет смотреть… потому что… Так, выкинь это из головы. Пока что. Он старается переключиться: – Тогда сними экранирование с вышки, либо дай мне пароль от вай-фая. И придвинь стул чуть ближе. Чтобы было не дальше пяти футов от меня. Аластор вопросительно поднимает бровь. Ну, объяснять очевидное Воксу далеко не впервой: – Сейчас диагональ моего экрана – двадцать семь дюймов. Оптимальное расстояние для просмотра составляет от трех футов и четырех с половиной дюймов до пяти футов и семи и трех десятых дюйма. Наверняка ты этим никогда не интересовался. Не превышать пяти футов: моя личная рекомендация. И второе: я грешник, а не ходячий компьютер, – я не могу хранить в голове целую библиотеку. Нужен интернет. А там я найду, что тебе нужно, – он ловит свое особое состояние полной погруженности в задачу. Ох, как же ему этого не хватало. – «Happy нижнее подчеркивание hotel дефис один-два-три», – бросает через плечо Аластор, подвигая кресло. – Ого, вот уж не ожидал, что ты его знаешь! – тупость пароля Вокс оставляет без комментариев. Его придумывала Принцесса, хули тут удивляться? – Вещь, бумажки с этой надписью разбросаны в каждом номере и холле, – радиодемон пожимает плечами. – Даже в моем есть. Интернет! Аллилуйя! Теперь хотя бы можно будет узнать новости. Но все потом. Пока что есть дело. Как любая подчиненная душа, Вокс обязан прислушиваться к желаниям и приказам х… хо… улыбающегося урода. – Что смотреть будешь? – спрашивает он, попутно подсоединяясь к своей учетной записи на сервисе. – «Восход солнца», «Крылья» или, может, «Гонщик»? – Знаешь, глядя на тебя, я каждый раз забываю, что на самом деле у нас небольшая разница в возрасте. – Девять лет, – уточняет Вокс. – Ты говорил тогда, не помнишь? – Может, и упоминал. Это, – Аластор откупоривает бутылку и наливает виски, – со временем стало не важно. – он отпивает. – Ты себя извратил. – Я иду вперед. Тем не менее это не значит, что я ничего не помню. Аластор долго и изучающе на него смотрит, но потом мотает головой, словно отгоняя непрошеную мысль. – Скажи, чем продиктован твой список рекомендаций? – спрашивает он наконец, имея в виду фильмы. – Я в них снимался. Конечно, в массовке… – теледемон хмыкает. Врать смысла нет. Напротив, этого он даже желает. Чтобы Ал смотрел и где-то на уровне подсознания гадал, а не Вокса ли он сейчас видит? В титрах его имени нет, естественно, слишком мелкие то были роли. Но лицо видно хорошо, если знать, куда смотреть. Загадка останется загадкой. – А об этом ты упоминаешь впервые, – отмечает Аластор. – Я много чем занимался в жизни. На самом деле в телевидение я попал только в сорок пятом, после войны. Забавно, правда? – тут он решается спросить. – Ал, а ты?.. – он не договаривает. – Франция. Тысяча девятьсот восемнадцатый. Они замолкают. Вдруг слова становятся не нужны. Даже демонам в Аду. Всего одна фраза, но Вокс понимает, что из нее можно воссоздать длинную и весьма печальную историю. Он не уверен, что хочет это делать. Копаться вот так в подробностях. Свое прошлое он тоже давно похоронил где-то в очень темной глубине души. Молчание их даже не тяготит. Осознание. Принятие. Сам он в те годы был ребенком. И помнит только, как в их пансионате, куда его отец отправил учиться, по средам ради «солидарности» не давали еды весь день. И как он злился и ненавидел эту херню. Он, сын весьма обеспеченного человека, терпел голод, холод и тяжелый труд, словно последний нищий. Вокс отгоняет воспоминания прочь. Что вообще сегодня с ним творится? Или это близость устаревшего придурка так на него действует? – Выбрал? – меняет он тему. – Да, – Аластор ожидаемо называет совсем другой фильм. В маленькую игру «найди Вокса» играть он совершенно не хочет. Ну, ладно. Это, в общем-то, и не было важно. – Смотри, могу предложить реставрацию – ни на что не влияет, только картинка будет получше, чем ты, может быть, привык и добавится оркестровое музыкальное сопровождение Карла Дэвиса. Нормально? Аластор молча кивает, и Вокс запускает фильм на своем экране. Тот теледемону хорошо знаком. Наивно, но с душой. И шутки весьма неплохие. Особенно если держать в уме, что никакой компьютерной графики, а только мастерство фокусника и трюки, выполненные актером буквально с одного дубля. Талант, который ему лично никогда не был доступен. Но… это… вот вообще не имеет значения сейчас. Настало время кормить свою одержимость. Звучит стремно, но тут уж ничего не поделаешь. Вокс сразу понял, к чему идет дело, когда Аластор озвучил свое желание. Интересно, сам Ал задумывался о таком? О том, что пока он будет поглощен просмотром, теледемон, скрываясь за картинкой кино, будет совершенно бесстыже любоваться радиодемоном? И, о черт возьми, он это делает. Главное – не увлекаться слишком сильно, чтобы по экрану не поползли помехи, чтобы не отвлечь Ала и ничего не испортить. И тогда эти один час восемнадцать минут тридцать секунд станут самым ярким его воспоминанием за… нет, даже не за последнее время. За долгие-долгие годы. Аластор расслабленно сидит в кресле, слегка расставив ноги. Все такой же худой и изящный. Грациозный. Ступни твердо прижаты к полу. Жаль. Вокс бы не отказался полюбоваться подошвами его ботинок, что так напоминают оленьи копытца и оставляют такой же след. У него где-то лежит слепок, кстати. Спрятан в его святая святых – комнате наблюдения. Взгляд Вокса скользит чуть выше, останавливаясь на промежности. Как же обидно, что тесные черные брюки Ала и отсутствие нормального освещения не дают разглядеть даже бугорка. На секунду возникает желание прибавить яркость экрана, но Вокс отдергивает себя. Резкая смена яркости ударит Ала по глазам и разрушит магию момента. Поэтому просто продолжает рассматривать. Рукава рубашки закатаны, обнажая предплечья. Правая рука лежит на подлокотнике кресла, а левая держит стакан виски. Красные наросты – это нельзя назвать когтями, как и у Вокса, – полностью покрывают первые две фаланги пальцев. Устрашающие, смертоносные, но в бытовой жизни такие, надо сказать, отвратительно неудобные. Кисть черная, и это именно кожа, не шерсть. На предплечье цвет медленно переходит красивым градиентом в серый, как на остальном теле. По крайней мере на тех участках, которые Вокс когда-либо видел. Теледемон любуется эстетикой движений Аластора, когда тот допивает до дна и на секунду отвлекается, чтобы налить себе следующую порцию. Он откидывается назад, но все равно сохраняет идеальную осанку. Блять, какой же ты все-таки красивый… Вокс радуется, что у него нет сейчас тела. Аластор, словно что-то чувствуя, расстегивает оставшиеся пуговицы на рубашке. И взгляду Вокса предстает его грудь во всей своей… Ох, еб твою мать. Искры пробегают по антеннам и на экране промелькивают полосы, к счастью, совсем тонкие. Теледемон максимально сосредотачивается на фильме, чтобы прийти в себя. Главный герой как раз прячется от врагов, подслушивая их коварные планы. Неподъемным усилием воли Вокс подавляет рябь. Пронесло. Успел. Хвала насыщенной классической музыке, она маскирует все звуки, которые может издавать теледемон. Выждав еще немного, он наконец снова смотрит на Аластора. Тот как будто и не поменял положение своего гармоничного тела, сидит в кресле гордо, будто король на троне. Но, похоже, пока Вокс справлялся с собой, Ал успел приговорить еще одну порцию виски. Вокс, словно ныряя в ледяную воду, смотрит ему на грудь и чуть ниже на живот. Первое, на что он обращает внимание, – это, естественно, шрам, оставленный Адамом. Огромный, уродливый, и еще до конца не заживший. Как бы хотелось снова вонзить коготь в эту рану, разорвать зеленые магические нити, слизать кровь… В тот день, когда Аластор сдался ему, последнего сделать не удалось, таракашка отвлекла. А он так хотел бы испить его до дна, попробовать все, абсолютно все, что только может предложить это на вид обманчиво хрупкое тело. А вот то, что Ал не позволил ему увидеть раньше. Соски. Точнее – один. Левый. Маленький, овальный, чуть темнее, чем кожа. Такой аккуратный. Правого нет, на его месте зияет безобразный шрам. Это злит. Одного вида этого увечья Воксу достаточно, чтобы пожалеть, что план по захвату Рая провалился. Только хотелось не поработить, а уничтожить небесных тварей до последней. Увы, теперь мечта точно неосуществима. По крайней мере в ближайшие… лет сто. Он скользит взглядом чуть ниже: на живот. Ровный, без единой складочки, благодаря осанке. Когда-то Воксу казалось, что у демона-оленя должно быть… побольше растительности на теле, может, вообще – мех. Но нет. Кожа у того, как и у Вокса в его здоровом состоянии, гладкая. Единственное место, где есть волосы: голова. Вокс помнит, как однажды гладил и ее, и уши, и рога. Момент был настолько интимный, что его, пожалуй, вполне можно приравнять к сексу. Он хранит каждую секунду, каждую реакцию Аластора. Как ушки складывались в неловкой попытке сбросить руку, или, наоборот, замирали, подставляясь. Рога в ответ на поглаживания увеличились в размерах, но при этом ситуация не стала угрожающей. И эта невообразимая мягкость под пальцами. Да, на следующий день Аластор очень убедительно, покрывая радиопомехами все видимое пространство, попросил «навсегда стереть это из памяти». На словах Вокс согласился, но де-факто… как вообще можно такое забыть? Он долго жил этим воспоминанием… А потом, когда Ал наконец-то оказался у него в руках, так хотел повторить… К сожалению, вернуть тот миг было невозможно, и краткое прикосновение, едва оно случилось, переросло в пытку, когда Вокс пропускал высоковольтный электрический разряд там, где мечтал лишь ласкать. Вздох. Он продолжает рассматривать Аластора, подмечая все больше мелких деталей. Но он избегает смотреть ему в глаза. Потому что не уверен в своей возможной реакции. Он и так чувствует направленный на него взгляд. Да, технически не на него, а на происходящее на его экране… Ой, да нахер душнить. Разницы никакой практически. Для Вокса уж точно. Но кое-что его беспокоит. Чем дальше, тем напряженнее начинает выглядеть радиодемон. Между бровями пролегает маленькая, едва заметная морщинка, пальцы свободной руки подрагивают, колени тоже движутся хоть и с небольшой, всего в четверть дюйма, амплитудой. Хотя, что именно не так Вокс понять не может. Он лично поддерживает уровень показа в идеальном состоянии. Так что, скорее всего, дело не в нем. Было бы в нем, он уже получил бы наказание за испорченный сеанс. Аластор допивает очередной стакан и с силой ставит его на стол. К сожалению, из-за темного стекла бутылки Вокс не может понять, сколько уже выпито. Следующим резким движением Ал расстегивает пуговицу на штанах и запускает руку внутрь. Мир замирает и исчезает в абсолютной пустоте. В единственном луче света во Вселенной – Он. И маниакальное желание затаиться, ни единой помехой не спугнуть этот неожиданный хаотичный вихрь эмоций. Радиодемон откидывает голову назад, уши плотно прижаты, глаза закрыты, а улыбка буквально светится золотом. Музыка начинает заикаться и Вокс, понимая, что контроль утерян, останавливает воспроизведение. В радиобашне воцаряется абсолютная тишина. Но Аластор, похоже, поглощенный процессом, уже этого не замечает. Его свободная рука впивается в подлокотник кресла когтями, оставляя царапины на мебели. А вторая… та, что скрыта за ремнем брюк… совершает ритмичные, но очень аккуратные и, даже можно сказать, скупые движения. С того ракурса, который открывается Воксу, невозможно ничего толком увидеть. Самое важное спрятано, затеряно во мраке под тканью. Но даже мысли ему достаточно, чтобы почувствовать экстаз. Радиодемон делает резкий выдох со стоном, потом такой же резкий вдох – и снова тишина. Вокс понимает, что Аластор задерживает дыхание. Что он сосредоточен на чем-то глубоко внутри себя. Ни единого лишнего движения, кроме кратких и ритмичных толчков. Он застыл, будто статуя, не нуждаясь ни в какой дополнительной стимуляции, теряясь в чистом чувстве. А теледемон просто смотрит. Словно паломник на святыню, словно астроном на рождение новой звезды, словно безумец на пламя лесного пожара. Он и сам забывает дышать. Новый протяжный стон, больше похожий на крик, проносится по комнате. Реальность искажают помехи, изламывают ее, как художник неудачный эскиз, прежде чем отправить в урну. Тело Аластора дергается несколько раз. И снова замирает. Только теперь слышно его размеренное тяжелое дыхание. В голове у Вокса гудит. Он буквально чувствует этот звон. Ему требуется несколько секунд, чтобы немного прийти в себя от увиденного и снова начать мыслить. Это было… это оказалось… это абсолютно точно не то, что он когда-нибудь ожидал увидеть. Хотя ответ на вопрос «почему?» оказывается предельно ясен. Во-первых, Аластор очевидно сильно пьян, кто может сказать, сколько он вообще выпил? И хотя даже в таком состоянии он обычно всегда держится с достоинством… некоторые нехарактерные изменения поведения по достижении определенной степени опьянения случаются. Во-вторых, он, похоже, уже привык к мысли, что Вокс его «вещь» наравне с вон той вешалкой. А кто стесняется предмета? Вот только вешалка не отвесит сальный комментарий, а телевизор может. На секунду в голове появляется картинка черного зубастого миньона радиодемона и звучит совет Хаска: «не нарывайся». Но Вокс не остался бы собой, сумей страх хоть когда-нибудь заставить его заткнуться и не отсвечивать. Риск всегда являлся неотъемлемой частью его жизни. – А вот это было горячо, Ал, – он даже позволяет себе облизнуть губы, если уж напрашиваться на неприятности, то до полностью, без полумер. Аластор поднимает на него взгляд. Он, похоже, еще не до конца отошел от оргазма, красные глаза блуждают по Воксу с каким-то усталым безразличием. Наконец, он подбирается, во второй руке, до этого безвольно лежавшей на подлокотнике, по щелчку пальцев появляется салфетка, которая отправляется туда же: внутрь штанов. Пара уверенных движений, и бумажка летит прочь, где ее аккуратно ловит теневое щупальце и утягивает в черный портал. – Ведешь себя так, будто тебе это понравилось, – Аластор застегивает брюки и нижние пуговицы рубашки. Он при этом совершенно не выглядит смущенным. С другой стороны, почему это должно его смущать? Лишь одно Вокс знает о нем наверняка: поведение Ала предугадать невозможно. И если ты вдруг с какого-то хуя решил, что знаешь, как отреагирует и что сделает радиодемон, то, приятель, ты, скорее всего, уже крупно просчитался. На эту удочку Вокс попадается уже не в первый раз и совершенно точно, увы, не в последний. Потому что хер знает как этого избежать. – О, я оценил зрелище, – ухмыляется он. – Хотя, честно, не ожидал от тебя. Где ты, а где низменные инстинкты, да еще и в чужом присутствии. Смутное воспоминание семидесятилетней давности: Аластор признался, что первый и единственный сексуальный опыт был у него в девятнадцать лет с какой-то заезжей певичкой раза в два старше него, которой он аккомпанировал на рояле. «Провозился три часа, устал как собака, ни удовлетворения, ни пользы», – примерно так он тот эпизод описал. Аластор лениво тянется за сигаретой и закуривает: – Хочешь поговорить об этом? Изволь. Ты слишком преувеличиваешь значение этого процесса. Просто контролируемо избавился от излишней семенной жидкости, пока ее наличие не начало доставлять неудобства. Раз в пару недель это делаю. Будто у тебя не так, – сухо говорит он. Нет, у Вокса однозначно не так. Если прикинуть, то без стимуляции в обычном здоровом состоянии он продержится дня три. Максимум четыре. После чего кончит, просто пойдя поссать и притронувшись к члену. Хотя сейчас он бесконечно далек от всего этого. Без тела-то. Внезапно захотелось как можно скорее выздороветь. Тем временем диалог требует продолжения: – Погоди… Это ты мне так отзеркалил ту маленькую шутку, которую мы с Валом разыграли? – Очаровательная «маленькая шутка». Нет, вещь, я не настолько мелочен. А зрелище вы устроили преотвратное, – Аластор глубоко затягивается табачным дымом. – Но хотя бы не попытались положить меня между вами. Признаться, я удивлен. Сдавшись тебе в плен, думал, без этого не обойдется. Особенно когда ты начал распускать свои… конечности. Но, к твоему счастью, окончательно границу допустимого ты не перешел. Иначе бы мы тут не разговаривали. Помимо прочего слово «сдавшись» неприятно корежит слух. Будто та победа была подстроена. Что он, черт возьми, под этим имеет в виду? Но Ал явно не ответит, и Вокс решает отпустить ситуацию. Может, когда-нибудь он и переспросит. Но не теперь. – А вот это уже оскорбительно, между прочим, – отвечает Вокс. – Я не насильник. Садист, возможно. Но не это. – Оно сослужило тебе хорошую службу. Разговор постоянно пытается умереть в муках. Аластор, несмотря на явно расслабленный вид, не желает говорить о таких материях дольше необходимого. А Воксу наоборот не терпится углубиться дальше. Кто знает, что в кроличьей норе? Он обнаружил много интересного, но хочется… больше. Да, всегда хочется больше. В голову приходит вопиющее безумие, которое нравится ему до чертиков. Контрольный выстрел. Уже убедившись, что сегодня смертью за дерзость не карают, и вообще Аластору еще нужно досмотреть фильм, Вокс набирается смелости. Такое настроение поймать во второй раз уже вряд ли получится. Пожалуй, на данный момент самое лучшее время для вопроса. Что в самом деле может случиться? Высмеют? Унизят? Мы уже через это проходили. Не раз. «Сраный ты извращенец! Меня сейчас стошнит от тебя! Как тебе могло даже в голову прийти, чтобы мы с тобой… Мне даже произносить это мерзко!» – вот примерно такое ожидает сейчас услышать Вокс и поймать экраном летящий стакан или что-то подобное. Терять нечего. Аластор сейчас не может сделать вообще ничего, чтобы стало хуже. – Ал, знаешь, а я ведь заметил… как ты смотрел на нас. Хотел бы? – ложь, конечно. Аластор, находясь в плену, не демонстрировал ничего, кроме раздражения и злобы. Но истина вот вообще не важна. Чем чудовищнее… все знают продолжение. – Чего? – Секса. Со мной. Взрыва… не следует. Даже радиопомехи достаточно тихие. Аластор просто изучает его, наклонив голову вбок. Словно раздумывает. Ну же, давай. Покажи мне свою лучшую истерику, Ал. – Так все дело в этом? Тебе просто хотелось оказаться в моей спальне? – спрашивает тот наконец. – Да, – короткий ответ звучит словно выстрел. Вокс ждет реакции, как затаившийся хищник, поджидающий добычу. Все-таки Аластор начинает смеяться. Буквально складывается пополам в своем кресле, почти утыкаясь лицом в колени. Только рука со стаканом виски вытянута вверх, словно у Статуи Свободы. – Абсурд… – еле слышится от него. Ну, это как-то неинтересно. Даже не обидно. А где оскорбления? Где побои? Вокс последние недели уже прошел все пять стадий принятия, четко по модели, описанной Кюблер-Росс. Он отрицал, злился, грустил и уговаривал сам, не зная кого. И теперь постиг безразличие. В ожидании Вокс отворачивается от Аластора, изучая обстановку радиорубки. И пропускает мимо ушей ответ: – ...шо. – Что? Аластор резким движением допивает стакан до дна, а ведь там оставалось больше половины. – Хорошо, – повторяет он. Блять, что?!?! Так. Подтверждено. В Аду можно сойти с ума. Потому что у него сейчас явно галлюцинации. Может, Ал все-таки запытал его? И на самом деле сидит сейчас во тьме черный силуэт с квадратной головой и ждет приказа хозяина, чтобы впиться кому-то в глотку? Антенны начинают безостановочно вырабатывать искры, а экран покрывается разнообразными глитчами, сменяющими друг друга, как в калейдоскопе. К счастью, реальность не имеет ничего общего с некоторыми рассказами, что он читал о себе в социальных сетях. Да он может быть эмоционален, может терять контроль над изображением при нестабильности, но он не выключается и не падает в перезагрузку, проваливаясь в беспамятство от малейшего всплеска эмоций. Это была бы слишком явная слабость. Лучше сказать: фатальная для тех, кто в нее верил. – С двумя условиями, – продолжает Аластор. – Первое. Это не сделает нас друзьями, партнерами или что ты там можешь еще себе надумать. Ты останешься моей собственностью, вещь. Второе. Делать будешь только то, что я прикажу, слово в слово. Никакой инициативы, никакой самодеятельности. – Согласен, – теледемон все еще не способен отойти от шока. Но пусть осознание случившегося станет проблемой его завтрашнего «я». – Чудно. Но тебе стоит сперва выздороветь. А теперь будь добр, перемотай фильм на то место, где я… отвлекся. Вокс подчиняется приказу.