По правилам нашего дома

Сейчас, оглядываясь на четыре года назад, Минхо и Чан определённо могли сказать: они не жалели ни дня. Ни того дня, когда впервые увидели в детском доме настороженного двенадцатилетнего мальчишку, который смотрел на них исподлобья и прижимал к себе четырёхлетнего брата. Ни того, когда подписывали бесконечные бумаги об опеке. Ни того, когда Феликс впервые сам обнял Минхо — не потому что надо, а потому что захотел. Ни того, когда Чонин в три часа ночи прибежал к ним с криком «монстр под кроватью», и они полночи искали это чудовище, а нашли только потерянный носок. Ни одного дня. Братья были просто замечательными сыновьями несмотря на все трудности на пути, а их было немало. Они прошли через всё это вместе. И стали семьёй. Но путь к тому осознанию, что они хотят не просто быть мужьями, а родителями, был долгим и сложным. Настолько долгим, что иногда Чану казалось — они никогда не решатся. Всё началось задолго до Феликса и Чонина. Задолго до того, как они вообще задумались об усыновлении.

***

Минхо и Чан не всегда имели то, что имеют сейчас. Иногда, сидя в просторной гостиной своего дома на Каннаме, слушая, как Чонин гоняет черепаху по комнате, а Феликс спорит с Джисоном по телефону о чём-то неважном, Минхо ловил себя на мысли, что всё это похоже на сон. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но это была правда. Просто путь к ней оказался длиннее, чем можно было представить. Минхо всё детство рос в небольшой квартирке на окраине Сеула, где они с мамой едва помещались. Две крошечные комнаты, кухня, совмещённая с прихожей, и вечный запах еды от соседей снизу. Мама работала на двух работах, чтобы сводить концы с концами, но когда Минхо впервые увидел по телевизору танцоров и заявил, что хочет так же, она не сказала ни слова против. Она просто нашла деньги. Урезала себя во всём, отказывалась от новой одежды, брала дополнительные смены, но платила за занятия. — Танцы — это твоё, — говорила она. — Я это вижу. А моё дело — чтобы ты мог этим заниматься. Минхо помнил, как она сидела на трибуне на его первых соревнованиях. Одна среди чужих родителей, с потрёпанной сумкой и гордым взглядом. Она не понимала в танцах ничего, но хлопала громче всех. Когда он закончил школу и поступил в университет на хореографа, стало чуть легче. Минхо устроился работать в небольшую танцевальную студию — учил детей, ставил простые номера, получал копейки, но хотя бы не висел на маминой шее. К третьему курсу он понял, что хочет однажды открыть свою студию. Не просто танцевать и учить — создать место, где всё будет так, как он считает правильным. Для этого нужны были не только танцы, но и бизнес. Минхо заочно поступил на кафедру бизнеса и следующие два года разрывался между практикой, теорией, работой и сном. Спал он тогда часа по четыре, но ни разу не пожалел. — Ты упрямый, как твой отец, — вздыхала мама, когда он приезжал к ней раз в месяц с красными глазами и кругами под ними. — Хорошо, что только упрямый, а не всё остальное, — отвечал Минхо и обнимал её так крепко, будто боялся потерять. Отец ушёл, когда Минхо было пять. Он не помнил его лица — только спину, уходящую в дверной проём. Мама никогда не говорила о нём плохо. Просто однажды сказала: «Он не справился. Это бывает». И Минхо решил, что справится за двоих.

***

Чан рос в совсем другом мире. Не в богатом — нет, его семья была обычной, средней руки. Но у него были оба родителя, которые, хоть и не понимали его увлечения музыкой, никогда не мешали. Мать работала учительницей, отец — инженером. Они не были музыкальными людьми, но когда Чан в восемь лет заявил, что хочет играть на пианино, они нашли подержанный инструмент и записали его в кружок. — Лишь бы учился хорошо, — сказал отец. — А музыка — это для души, пусть будет. Чан учился хорошо. И музыку не бросал. К шестнадцати годам он уже писал свои первые треки — простые, наивные, но свои. Записывал их на допотопный ноутбук, сводил в программах, которые скачивал с торрентов, и никому не показывал. Стеснялся. В университет он поступил, конечно, на продюсера. Родители вздыхали — профессия казалась им ненадёжной, но не спорили. «Лишь бы счастлив был», — говорила мама. И Чан был счастлив. На третьем курсе его заметила одна из крупных звукозаписывающих компаний, что искала молодые таланты, и кто-то из преподавателей порекомендовал Чана. Он пришёл на стажировку с трясущимися руками и песенкой, записанной на флешке. Через год его взяли в штат. К двадцати четырём у него была престижная работа, хорошая квартира и ощущение, что жизнь удалась. Чего-то не хватало, но Чан не мог понять, чего именно. Пока не встретил Минхо.

***

Им было двадцать два и двадцать четыре, когда они абсолютно случайно познакомились. Чана затащил на вечеринку друг, который утверждал, что там «будет куча полезных людей». Минхо пришёл туда же потому, что его уговорила коллега по студии, мечтающая «проветриться и забыть о работе». Вечеринка была шумной, многолюдной и ужасно скучной. Чан уже подумывал сбежать, когда заметил в углу парня, который стоял отдельно от всех, пил что-то из стакана и смотрел на толпу с выражением лёгкого презрения. Почему-то Чан решил подойти. — Тоже не любишь толпу? — спросил он, просто чтобы что-то сказать. Парень повернулся и посмотрел на него. У него были острые скулы, внимательные глаза и такое выражение лица, будто он оценивает, стоит ли тратить на этого человека время. — Не люблю, — ответил он коротко. — Я Чан. — Минхо. Они помолчали. Чан почему-то не уходил. — Чем занимаешься? — спросил он снова. — Танцую. Учу танцевать. — Круто. А я музыку пишу для других. — То есть продюсер? — Ага. Минхо снова посмотрел на него. На этот раз оценивающе, но уже с другим оттенком. — Танцы и музыка — рядом, — сказал он неожиданно. — Рядом, — согласился Чан. Они проговорили весь вечер. Оказалось, что у них куча общего — любовь к своему делу, нелюбовь к пустым разговорам, привычка работать по ночам. И одновременно они были разными — Чан открытый, тёплый, готовый обнять весь мир. Минхо сдержанный, колючий снаружи, но с удивительной глубиной внутри. Через месяц общие знакомые, узнав, что они начали встречаться, лишь удивлялись. — Вы же совсем разные! — говорили им. — Разные, — соглашался Чан и улыбался. — Поэтому нам и интересно друг с другом. — Скучно с одинаковыми, — добавлял Минхо и смотрел на Чана так, что тому захотелось немедленно остаться с ним наедине. Через два месяца они уже жили вместе. Через три — Чан понял, что не представляет жизни без этого колючего, молчаливого, невероятного человека. А Минхо понял, что впервые за долгое время не просыпается с мыслью «надо работать». Он просыпался с мыслью «он рядом».

***

Через два года Минхо наконец не только закончил второе высшее, но и накопил достаточно, чтобы открыть свою студию. Достаточно — это было громко сказано. На самом деле денег хватало только на самый скромный вариант: небольшая аренда не в самом престижном районе, минимальный ремонт, пара станков, купленных с рук, и зеркала, которые Минхо сам монтировал на стены по ночам, чтобы не платить рабочим. — Это только начало, — говорил он себе, закручивая очередной саморез. — Главное — начать. Чан наблюдал за этим процессом со стороны ровно неделю. А потом не выдержал. — Ты идиот, — заявил он однажды вечером, когда Минхо вернулся домой с очередной порцией стройматериалов и разбитой в кровь костяшкой. — Спасибо за комплимент, — огрызнулся Минхо, даже не оборачиваясь. — Очень поддерживает. — Я серьёзно. — Чан подошёл и развернул его к себе. — Почему ты не даёшь мне помочь? — Потому что это моя студия. — Наша студия. Минхо замер. — Что? — Я сказал — наша. — Чан смотрел на него в упор. — Ты мой парень. Мы вместе почти три года. Живём вместе, спим вместе, планируем будущее вместе. И вдруг ты решил, что студия — это только твоё дело? Минхо молчал, переваривая. — Я не хочу быть обузой, — наконец сказал он тихо. — Это моя мечта. Я должен сам… — Замолчи, — перебил Чан беззлобно. — Ты не обуза. Ты — мой человек, и если у твоей мечты есть шанс стать реальностью, я сделаю всё, чтобы этот шанс не был упущен из-за дурацкой гордости. Минхо смотрел на него долго, очень долго. А потом, впервые на памяти Чана, его глаза стали влажными. — Я не знаю, как отдавать долги, — сказал он хрипло. — Никак. Потому что это не долг. Это инвестиция в наше общее будущее. Чан достал карту и положил на стол. Там была сумма, от которой у Минхо перехватило дыхание. — Откуда? — Копил, — Чан пожал плечами. — Знал, что пригодится. И вот, пригодилось. Минхо пытался отказаться. Отнекивался, спорил, доказывал, что справится сам. Но Чан был непреклонен. Он помогал во всём — искал помещение, договаривался с арендодателями, возил материалы, даже красил стены вместе с Минхо, хотя терпеть не мог запах краски. — У тебя руки не для того, чтобы держать валик, — ворчал Минхо. — А для чего? — усмехался Чан. — Для того, чтобы тебя обнимать? Это я и так делаю. Так и появилась небольшая студия в центре Сеула — MOVE Studio. Сначала это была просто одна комната с потёртым полом и зеркалами, которые всё ещё немного косили, потому что Минхо так и не научился монтировать их идеально ровно. Первые ученики приходили по знакомству, первые группы были маленькими, первые деньги — копеечными. Но Минхо работал как проклятый. С утра до ночи ставил номера, учил детей, взрослых, подростков, сам танцевал, когда не хватало преподавателей. Чан приходил вечерами, приносил еду и забирал его домой, иногда почти силком. — Ты сгоришь, — говорил он. — Возможно, — отвечал Минхо. Но он не сгорел. Со временем студия начала расти. Появились новые ученики, новые группы, новые залы. Минхо арендовал соседнее помещение, потом ещё одно. Через несколько лет после открытия он выкупил всё здание, в котором начинал. — Теперь это наше, — сказал он Чану в день подписания документов. — Наше, — согласился Чан. К тому моменту MOVE Studio стала одной из самых престижных в Сеуле. Здесь тренировались будущие чемпионы, сюда приезжали стажироваться из других городов, сюда мечтали попасть все, кто серьёзно занимался танцами. Но Минхо всё так же сам вставал к станку, когда нужно было показать движение. И всё так же ждал вечера, чтобы Чан забрал его домой.

***

Тогда же Чан и Минхо наконец решились скрепить свои отношения официально. Мысль о свадьбе витала в воздухе уже давно. Чан заговорил об этом осторожно, будто пробуя воду. Минхо отмалчивался, но не потому что был против — просто в его голове этот шаг требовал такой же тщательной подготовки, как открытие студии. — В Корее это всё ещё не принято, — сказал он однажды вечером, когда они лежали в постели и смотрели в потолок. — На нас будут косо смотреть. — А нам есть дело? — Чан повернулся к нему. — Мы живём не для того, чтобы всем нравиться. Минхо помолчал. — Моя мама… она поймёт? — Твоя мама хочет, чтобы ты был счастлив. Это единственное, что ей важно. Минхо думал ещё неделю. А потом, без предупреждения, за ужином сказал: — Давай. — Что — давай? — не понял Чан. — Давай поженимся. Чан поперхнулся водой. — Ты серьёзно? — Я никогда не был более серьёзен. Свадьбу сыграли тихую, почти тайную. Расписались в небольшом загсе, куда пускали иностранцев и где на регистрацию однополых пар смотрели сквозь пальцы. Присутствовали только самые близкие: мама Минхо, родители Чана и пара общих друзей. Мама Минхо плакала. Не от горя — от счастья. — Я так долго ждала, что у моего мальчика будет семья, — шептала она, обнимая обоих. Чан смотрел на Минхо в этом дешёвом зале, при тусклом свете и с фальшивыми цветами на столе, и думал, что никогда не видел его таким красивым. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — И я тебя, — ответил Минхо. И улыбнулся.

***

Ещё через год, когда Чан уже стал главным продюсером, а Минхо продолжал уверенно вести свою студию, они купили огромный двухэтажный дом в Каннаме. Дом, конечно, требовал ремонта, но место было идеальным. Тихий район, зелень вокруг, большие окна и сад, где можно будет поставить качели. — Зачем нам качели? — спросил Минхо, когда они впервые осматривали участок. — Мало ли, — пожал плечами Чан. — Может, когда-нибудь пригодятся. Минхо посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. Ремонт занял полгода. Они вкладывали в дом не только деньги, но и душу — выбирали каждый светильник, каждую плитку, каждый цвет стен. Чан хотел, чтобы в доме было светло и тепло. Минхо — чтобы функционально и удобно. В итоге получилось и то, и другое. Когда они наконец въехали, Чан долго ходил по комнатам, трогая стены, выглядывая в окна, и не мог поверить, что это всё — их. — У нас есть дом, — сказал он Минхо вечером, когда они сидели на полу в ещё пустой гостиной, потому что мебель должны были привезти только завтра. — У нас есть дом, — согласился Минхо. — И мы есть друг у друга. — И это. Чан посмотрел на него. В полумраке новой гостиной, среди коробок и строительной пыли, Минхо выглядел усталым, но счастливым. — Слушай, — сказал Чан неожиданно для себя самого. — А что если… нам не хватает кого-то ещё? Минхо замер. — Ты о чём? — О детях, — Чан говорил осторожно, будто пробовал слова на вкус. — Я всё чаще об этом думаю. У нас есть дом, работа, стабильность. Может, пора? Минхо молчал долго. Так долго, что Чан уже пожалел о своих словах. — Я тоже думал об этом, — наконец сказал Минхо. — Просто не знал, как начать разговор. — И что ты думаешь? — Я думаю… — Минхо сделал паузу. — Я думаю, что боюсь. Но, кажется, это нормально. — Нормально, — кивнул Чан. — И я думаю, что хочу попробовать. Чан выдохнул. Он даже не замечал, что задержал дыхание. — Правда? — Правда. Но давай не торопиться. Изучим вопрос, подготовимся. Я хочу сделать всё правильно. — Конечно. — Чан взял его за руку. — Мы всё сделаем правильно.

***

Они не торопились в этом вопросе. Решение было слишком важным, чтобы принимать его сгоряча. Следующие месяцы превратились в бесконечное изучение информации: форумы приёмных родителей, статьи психологов, книги по детской психологии, законодательные тонкости. Чан заполнял заметки в телефоне, Минхо составлял таблицы с плюсами и минусами разных вариантов. — Ты как будто диссертацию пишешь, — заметил Чан, застав его за очередным анализом. — Я хочу быть уверен, — ответил Минхо, не отрываясь от экрана. — Это не работа, это жизнь ребёнка. Они даже думали о суррогатном материнстве. Изучили цены, возможности, юридические аспекты. Но чем больше читали, тем яснее понимали: это не для них. — Я не готов к младенцу, — признался Чан однажды вечером. — К бессонным ночам, к пелёнкам, к тому, что мы оба будем ходить зомби. Мы столько строили, а младенец просто выбьет нас из колеи. — Согласен, — кивнул Минхо. — Ребёнок постарше — это разумнее. Они спорили о возрасте, о поле, о том, какого ребёнка хотят. Чану казалось, что девочка была бы милой. Минхо пожимал плечами — ему было всё равно, главное, чтобы ребёнок был здоров. В итоге решили оставить выбор судьбе. Какая разница, мальчик или девочка, если сердце откликнется? Только через год они наконец решились на поездку в детский дом, однако первый визит стал шоком для обоих. Чан вышел оттуда с красными глазами и молчал полдня. Минхо, стиснув зубы, вёл машину и смотрел только на дорогу, потому что если бы отвлёкся, тоже бы не сдержался. — Как там можно жить? — спросил Чан вечером. — Эти дети… они же просто ничьи. — Поэтому мы здесь, — ответил Минхо. — Поэтому мы это делаем. Они объездили три детских дома. В каждом было тяжело. В каждом хотелось забрать всех сразу, но они понимали: так нельзя. Нужно выбрать. Прислушаться к себе. Понять, кто именно станет их ребёнком. А потом был четвёртый. Они приехали в обычный день, ничем не отличавшийся от других. Воспитательница провела их в игровую комнату, где гудели дети разного возраста. Кто-то рисовал, кто-то строил башни из кубиков, кто-то просто сидел в углу и смотрел в окно. Чан и Минхо переступили порог, и в ту же секунду на них обрушился ураган. — Здрасьте! — заорал кто-то у самых ног Чана. Чан отшатнулся и увидел перед собой малыша лет четырёх. Ребенок был маленьким, шустрым и, кажется, состоял из одного восторга. Глаза горели, улыбка растягивалась до ушей, и он уже тянул руки, чтобы потрогать незнакомых мужчин. — Вы кто? Вы новые? Вы приехали поиграть? А хотите, я вам башню покажу? А хотите, мы будем динозавров ловить? А у вас машина есть? — Чонин! — раздался откуда-то строгий голос. — Отойди от них. Малыш — Чонин — на секунду замер, но потом снова заулыбался. — Это мой брат, — сообщил он доверительно. — Он всегда так говорит, но вы не бойтесь, он добрый. Просто делает вид, что злой. К ним подошёл мальчик постарше. Лет двенадцати, худой, с острыми скулами и взглядом, который, казалось, просвечивал насквозь. Он взял Чонина за плечо и отодвинул за спину. — Я же просил не подходить к незнакомым, — сказал он тихо, но так, что Чан невольно поёжился. — Но они не страшные! — возразил Чонин, пытаясь выглянуть из-за брата. — Мы не знаем, кто они. Мальчик посмотрел на Чана и Минхо в упор. Взгляд был тяжёлым, взрослым, почти враждебным. — Вы кто? — спросил он прямо. — Мы… — начал Чан, но мальчик перебил. — Если вы из опеки, мы ничего не нарушали. Если вы хотите смотреть на детей, смотрите. Только брата не трогайте. Минхо, молчавший до этого, вдруг шагнул вперёд. — Мы не из опеки, — сказал он спокойно. — Мы просто хотим познакомиться. Мальчик посмотрел на него с недоверием. — Зачем? — Пока не знаем, — честно ответил Минхо. — Может, чтобы понять. Этот ответ, кажется, удивил мальчика. Он ещё раз окинул их взглядом, потом перевёл его на брата, который уже дёргался, пытаясь вырваться и снова куда-то убежать. — Чонин, иди играй, — вздохнул он. — А можно я покажу им башню? — Покажи. Но сначала спроси разрешения у воспитателя. Чонин умчался, забыв обо всём. А мальчик ещё раз посмотрел на взрослых. — Он хороший, — сказал он. — Просто слишком активный. Если что, он не специально. — Мы поняли, — улыбнулся Чан. Мальчик кивнул и отошёл в сторону, но продолжал наблюдать за ними оттуда. Он не доверял, и это читалось в каждой линии его напряжённого тела. Воспитательница, заметив их интерес, подошла и тихо рассказала историю братьев. О том, как они попали в приют. О том, что пережили. О том, что Феликс, старший, всё это время фактически заменял Чонину родителей. О том, что их никто не хотел брать — потому что двое сразу, потому что возраст, потому что «сложные». — Он никого не подпускает к брату, — говорила воспитательница. — Боится, что разлучат. Или что сделают больно. Он вообще всего боится, просто прячет это очень глубоко. Чан и Минхо переглянулись. В этот момент в комнату снова влетел Чонин, таща за собой какую-то шаткую конструкцию из кубиков. — Смотрите! — орал он. — Это башня! Я сам строил! Он споткнулся, башня рухнула, и Чонин замер с круглыми глазами, готовый разреветься. Но тут же подбежал Феликс, присел рядом и что-то тихо сказал брату. Чонин всхлипнул, но улыбнулся и принялся собирать обломки. — Ничего страшного, — бормотал он. — Мы новую построим, да? — Построим, — кивнул Феликс. И в этот момент Минхо и Чан поняли. Это не было озарением в стиле «это наши дети». Не было вспышки, не было божественного знамения. Было что-то другое — тихое, глубокое, уверенное. — Они, — сказал Чан одними губами. Минхо кивнул. — Они. Они не знали, справятся ли. Не знали, смогут ли убедить Феликса довериться им, смогут ли пробить эту стену, которую двенадцатилетний мальчишка выстроил вокруг себя за годы боли и предательства. В тот день, вернувшись домой, они запросили личные дела братьев. Сидели на кухне, пили остывший чай и читали. Строчку за строчкой. Страницу за страницей. Минхо читал первым. Чан видел, как меняется его лицо, как уходит обычная сдержанность, как сжимаются челюсти, как темнеют глаза. Минхо отложил папку, встал и вышел на задний двор. Чан не пошёл за ним сразу, дав время. Когда через десять минут он вышел, Минхо стоял, прислонившись к стене дома, и смотрел в пустоту, а по его щекам текли слёзы. — Минхо… — Там написано, — голос Минхо сорвался. — Там написано, что его биологический отец тушил окурки о его руку, когда ему было пять. Пять лет, Чан. Он же ребенок. Чан подошёл и обнял его. Минхо не сопротивлялся — прижался, уткнулся лицом в плечо и замер. Его плечи вздрагивали, но он не издавал ни звука. Даже плакал молча. — Я не понимаю, — прошептал Минхо. — Как можно? Как? — Я не знаю, — ответил Чан, гладя его по спине. — Не знаю. Стояли они ещё долго, но потом вернулись в дом, пили уже новый чай и говорили. Долго, почти до утра. — Мы можем не справиться, — сказал Чан. — Он может никогда не открыться нам. — Может, — согласился Минхо. — Чонин — ураган, мы даже не представляем, каково это — растить такого активного ребёнка. — Не представляем. — У них травма. Глубокая. Понадобятся годы, чтобы её залечить. — Годы. Чан посмотрел на него. — И ты всё ещё хочешь? Минхо поднял глаза. Красные, опухшие, но смотрящие твёрдо. — Хочу. — Почему? — Потому что если не мы, то кто? Если мы, у которых есть дом, деньги, время, любовь — если мы испугаемся, какой пример мы подадим самим себе? Чан молчал, переваривая. — И ещё, — добавил Минхо тише. — Я посмотрел на Феликса, как он ведёт с братом. Как он его защищает, хотя сам ещё ребёнок. Если такой мальчик не заслуживает шанса, то кто его заслуживает вообще? Чан кивнул. Он думал так же. — Тогда решено, — сказал он. — Мы попробуем. — Попробуем, — согласился Минхо.

***

Они начали с малого. Сначала просто наведывались в детский дом раз в неделю. Привозили фрукты, книги, игрушки. Чонин набрасывался на подарки с восторгом, Феликс сидел в стороне и смотрел исподлобья. — Это тебе, — Чан протянул ему книгу. Серьёзную, про животных, с красивыми картинками. Феликс мельком глянул и покачал головой. — Не надо. — Почему? — Я не беру просто так. Минхо, стоявший рядом, присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с мальчиком. — А если не просто так? Если мы хотим, чтобы у тебя была эта книга? Феликс посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Вы хотите, чтобы я вам доверял? — Да, — честно ответил Минхо. — Тогда не надо книг. Просто приходите ещё. Это был первый шаг. Потом были первые выездные выходные. Чонин носился по дому, как угорелый, открывал все шкафы, трогал всё подряд и оглашал окрестности радостными воплями. Феликс, напротив, ходил тихо, почти бесшумно, словно боялся, что его присутствие здесь — ошибка, которую вот-вот обнаружат. — Дом очень большой, — сказал он, стоя в гостиной и глядя на высокий потолок. — Тебе не нравится? — спросил Чан. — Не знаю. Я привык к маленьким комнатам. — Здесь и твоя комната будет. Если захочешь. Можешь её сделать такой, как тебе удобно. Феликс посмотрел на него с сомнением. — Моя комната? — Твоя. Он ничего не ответил, но Чан заметил, как дрогнули его ресницы. Были сотни подписанных документов. Анкеты, заявления, справки, разрешения, согласования. Бюрократическая машина работала медленно, но они были терпеливы. Минхо, с его любовью к систематизации, вёл папку с бумагами и отмечал каждый пройденный этап. — Мы похожи на людей, которые собирают ребёнка из конструктора, — пошутил как-то Чан. — Сложного конструктора, — поправил Минхо. — С инструкцией на китайском. Но они справлялись. А потом настал день, когда они приехали в детский дом в последний раз. Собрали вещи, подписали последние бумаги, выслушали напутствия воспитателей. Феликс стоял в стороне, сжимая руку Чонина, и смотрел на всё это с выражением, которое Минхо не мог прочитать. Страх? Надежда? Недоверие? — Ты как? — спросил он, подойдя. Феликс поднял на него глаза. — Не знаю, — честно ответил он. — Я никогда раньше не уезжал. Никуда. — Мы будем рядом, — сказал Минхо. — Весь путь. Феликс кивнул. Чуть заметно. И они поехали домой.

***

Сейчас, четыре года спустя, Минхо и Чан часто вспоминали тот день. Первый ужин в новом составе, когда Чонин уронил тарелку и расплакался, а Феликс замер, ожидая наказания. Первую ночь, когда Феликс не спал, прислушиваясь к каждому шороху. Первое слово «папа», сорвавшееся с губ Чонина случайно, а потом и с губ Феликса — спустя полтора года. — Мы не пожалели, — сказал однажды Чан, когда они сидели на крыльце и наблюдали, как Чонин гоняет по двору, а Феликс читает книгу в тени дерева. — Ни разу, — ответил Минхо. — Даже когда Чонин разбил ту вазу? — Даже тогда. — Даже когда Феликс перекрасил волосы? — Даже тогда. Чан улыбнулся и взял его за руку. — Мы справились. — Мы справляемся, — поправил Минхо. — Каждый день. И это было правдой. Каждый день они учились быть родителями. Каждый день делали ошибки и исправляли их. Каждый день становились чуть ближе к своим мальчикам. А мальчики росли. И однажды, глядя на них, Минхо и Чан поняли: всё было не зря. Абсолютно всё.