Сон.

Апрель. Прошёл месяц. Невероятный вихрь «Оскара» постепенно превратился в приглушённый гул на заднем плане моей жизни. Сейчас на первом плане стояла другая реальность — университет. Моя популярность стала ощутимой. В коридорах института на меня стали оборачиваться чаще, иногда подходили незнакомые студенты с других факультетов — сначала стеснительно, потом смелее: «Извините, можно с вами сфоткаться?». Я всегда соглашалась, стараясь быть вежливой, но после таких моментов чувствовала странную усталость. Слава оказалась тяжёлой, но невидимой ношей. Как-то раз Кира, листая ленту в каком-то тик-токе, внезапно фыркнула и сунула мне под нос телефон. «Смотри, это же ты!» На экране мелькали кадры — смутные, тёмные, снятые на телефон. Люди, музыка, бассейн. И момент, где я вытаскиваю кого-то из воды. Кадр длился секунду, потом его сменила яркая надпись: «Когда случайная гостья спасает поп-звезду на вечеринке (реальные кадры??)». Под видео — тысячи лайков и комментов с догадками. Сердце упало, но Кира тут же успокоила: «Не парься, качество такое, что тебя не узнать. Просто забавный эдит. Но представляешь, они даже не подозревают, кого там на самом деле выловили?» С Билли мы иногда переписывались. Коротко, через инстаграм. Она скидывала мне смешные гифки про законников (видимо, специально искала), я ей — фото своих кривых зарисовок на полях конспектов. Ничего личного, но эти крошечные сообщения были как тонкие ниточки, связывающие два наших разных мира. Мой день рождения. Двадцать лет. Я проснулась от запаха ванили и детского смеха. Нет, смех был взрослый, но таким же беззаботным. На пороге моей комнаты стояли Кира и мои родители с тортом, на котором горели два десятка свечей. «По старинке!» — объявила мама, и мы всей гурьбой пошли на кухню, где уже ждал заварочный чайник. Мы ели торт в семь утра, как когда-то в детстве, и это было идеально. За столом были подарки. Родители вручили мне красивую, практичную одежду — «для твоих новых важных встреч». Кира с торжествующим видом протянула виниловую пластинку — это был редкий саундтрек, о котором я как-то обмолвилась. А моя старшая сестра, всегда практичная и понимающая, вручила два свёртка. В первом был новый, стильный мерч нашего университета — худи с большой эмблемой. «Чтобы носила с гордостью, наша звёздная студентка», — подмигнула она. А во втором — изящная серебряная ручка в бархатном чехле. «Для подписания будущих голливудских контрактов. И для конспектов, — добавила она серьёзно. — Не забывай, что ты, в первую очередь, одна из нас. Юрист. Как и я». Она училась в магистратуре того же факультета и была для меня примером — не звездой, а блестящим, целеустремлённым специалистом. Её подарки, как и утренний торт, мягко, но настойчиво напоминали: какие бы высоты ты ни покоряла, у тебя есть дом, семья и прочный фундамент под ногами. День обещал быть спокойным: пара в университете, ужин с семьёй. Никаких громких вечеринок. И это было именно то, чего мне хотелось. Где-то в мире светило калифорнийское солнце, и, возможно, в её телефоне всплыло бы сегодня уведомление о дне рождения. Но даже если нет — было хорошо. Потому что двадцать лет я встречала в кругу тех, кто любил меня задолго до «Оскара», и с подарками, которые напоминали, кем я была и кем продолжала быть. И в этой мысли была тихая, непоколебимая уверенность. Конец апреля — начало мая. Учеба поглотила меня с новой силой. Сессия маячила на горизонте, как суровый, но справедливый страж, возвращающий меня к реальности. Конспекты, практикумы, бессонные ночи над гражданским кодексом — всё это было привычным и почти успокаивающим после хаоса Лос-Анджелеса. Золотой «Оскар» стоял на полке в комнате, иногда на него падал луч весеннего солнца, и он вспыхивал ослепительным бликом. Но чаще он просто молчал, став частью интерьера. Популярность потихоньку перешла в разряд фонового шума. Студенты привыкли, что я — та самая «девушка с Оскаром», но и только. Подходили реже. Жизнь в университетском кампусе шла своим чередом. Переписка с Билли оставалась такой же — лёгкой, ненавязчивой, но регулярной. Она прислала фото своей собаки, уютно устроившейся на моём пиджаке, который она так и не вернула. Я отправила ей скриншот безумного графика дедлайнов с подписью: «Голливуд — это отдых по сравнению с этим». Она ответила смайликом, держащимся за голову. Однажды вечером, когда я корпела над договором купли-продажи, на телефон пришло не сообщение, а звонок. Видеовызов. От Билли. Я удивилась. Мы не звонили. Я отложила учебник и приняла вызов. На экране появилось её лицо. Она была дома, в том самом худи, волосы собраны в беспорядке. Выглядела уставшей, но улыбка была искренней. — Привет, — сказала она. — Не помешаю? — Нет, — ответила я, отодвигая стопку бумаг. — Что-то случилось? — Нет. Да. Не знаю. Просто... тяжёлый день промо. Все одни и те же вопросы. Надоело быть «Билли Айлиш» в двадцать пятый раз за день. Хотелось поговорить с кем-то, для кого я в первую очередь... ну, знаешь. Тот, кто падает с брёвен в лесу. Её слова тронули меня. Она звонила не суперзвезда поклоннице, а человек — человеку, который видел её без глянца. — Брёвна — это наша специализация, — парировала я. — Как и бассейны. Так что ты по адресу. Мы проговорили недолго, минут сорок. Не о чём-то важном. Она рассказывала про нового звукорежиссёра, который вечно всё перепутывает, я жаловалась на абсурдность одного из учебных кейсов. Мы смеялись. Никакой лести, никаких намёков на «Оскар» или грядущие проекты. Просто два человека, сбрасывающих напряжение дня. Перед тем как сбросить, она спросила: — Так что, летом? Ты точно приедешь? — Если мои юристы (то есть я сама) одобрят контракт, то да, — подтвердила я. — Примерно в июле. — Жду, — просто сказала она. — Мне будет что тебе показать. Новую студию. И... там есть одно место на крыше. С видом получше, чем тот лес. — Договорились, — улыбнулась я. После того звонка что-то щёлкнуло. Расстояние между Москвой и Лос-Анджелесом стало не просто географическим фактом, а измеряемым в днях до июля. И это ожидание было тёплым и конкретным. Май. Сессия началась в полную силу. Я с головой ушла в сдачу зачётов и экзаменов. Мир сузился до лекционных залов, библиотеки и моего рабочего стола. Даже переписка с Билли стала реже — мы обе понимали цену дедлайнов. В один из таких дней, возвращаясь поздно вечером из университета, я зашла в маленький кофейный киоск у метро. Пока бариста готовил мой капучино, я услышала за спиной сдержанный шёпот: — Смотри, это же она... Та самая... Я не обернулась. Просто взяла стаканчик, кивнула благодарностью и пошла дальше, в прохладный весенний вечер. И в этот момент, сжимая в руке тёплый картонный стакан, я с удивлением поймала себя на мысли, что мне это... неважно. Эти шёпоты, взгляды — они были частью пейзажа, как шум машин или свет фонарей. Они не определяли меня. Меня определяли сданные сегодня на отлично «Обязательства из причинения вреда». Определяла забота сестры, которая позвонила, чтобы спросить, не нужна ли помощь с учебой. Определяло обещание, данное самой себе — вернуться в Лос-Анджелес не как гостья, а как профессионал. И тихий, ненавязчивый диалог с человеком по ту сторону океана, который, кажется, понимал цену и того, и другого. Я шла домой, и где-то в глубине сумки, рядом с учебниками, лежала та самая серебряная ручка от сестры и на ключах болталась. А пока что нужно было просто идти вперёд, шаг за шагом, от сданного экзамена к следующему, от сегодняшнего дня — к завтрашнему, которое медленно, но верно приближало июль. Понял, исправляю. Сюжет становится более органичным — не готовый контракт, а множество возможностей и её собственный выбор. Июнь. Море возможностей. Майская сессия осталась позади, выжженной, но победной территорией. У меня появилось время, а вместе с ним в полную силу обрушился шквал предложений, который начался ещё после «Оскара». Мой почтовый ящик был завален письмами. Голливудские студии хотели консультаций по «русскому взгляду». Европейские продюсеры приглашали в совместные проекты. Российские платформы предлагали возглавить анимационные отделы. Были даже предложения от модных брендов сделать коллаборацию. Мир распахнул двери, и за каждой виднелся новый, заманчивый путь. Первые дни я провела в легком ступоре, пытаясь всё это систематизировать. Я составила таблицу в Excel: проект, сроки, бюджет, творческая свобода, географическое положение. Это помогало не потерять голову. Но цифры и названия компаний не давали ответа на главный вопрос: чего я хочу на самом деле? Я звонила своему агенту, и он, захлёбываясь от восторга, твердил: «Бери всё! Это уникальный шанс!» Но внутри меня росло сопротивление. Я не хотела «брать всё». Я не хотела превратиться в наёмного ремесленника, штампующего проекты ради имени и денег. Мой мультфильм родился из тихой, личной одержимости, а не из маркетингового брифа. В это же время я продолжала монтировать свой «документальный фильм для самолюбования». Пересматривая кадры, я видела не путь к успеху, а путь к себе. И всё чаще среди этих кадров всплывало лицо Билли: то в лесу, то с улыбкой на «Оскаре», то на том селфи у океана. Оно было частью этой новой, ещё не осмысленной главы. Мы переписывались. О работе говорили мало. Она спрашивала, как я выбираю из «этого безумия». Я честно отвечала, что не знаю. Однажды она прислала голосовое: — Знаешь, когда у меня после первого хита появилась куча предложений, я попыталась сделать всё. И чуть не сгорела. Потом поняла, что нужно выбирать не самое громкое, а то, после чего ты не чувствуешь себя пустой. Даже если это тихий проект. Особенно если он тихий. Её слова попали в самую точку. Я закрыла таблицу Excel и открыла чистый лист в блокноте. Написала вверху: «Почему?». И начала выписывать не преимущества проектов, а свои собственные желания. «Хочу учиться у конкретного режиссёра», «Хочу полный творческий контроль», «Хочу работать в команде, где ценят идеи, а не только моё имя», «Хочу иметь время на свою личную анимацию»… и, в самом низу, почти неосознанно: «Хочу, чтобы работа не мешала тому, что начинает казаться важным». Что дальше? Дальше было сложное, но честное расхламление. Я вежливо отказалась от девяноста процентов предложений, включая самые денежные. Мой агент почти плакал. Я оставила три варианта: небольшой, но очень уважаемый независимый фестиваль в Европе, где меня приглашали быть членом жюри и провести мастер-класс; российская арт-резиденция с полной свободой действий на полгода; и… неофициальное, зондирующее обсуждение о возможном сотрудничестве над музыкальным визуальным рядом для одного артиста. Обсуждение, которое вёл через общих знакомых Финнеас. Третий вариант не был предложением. Не было контракта, сроков, денег. Это был просто разговор о возможностях. Но в нём была та самая искра, которой не хватало в других, чётко прописанных пунктах. Я ещё ничего не решила. У меня было всё лето, чтобы принять решение. Но одно я знала точно — в июле я лечу в Лос-Анджелес. Не по работе. По личным причинам. Чтобы навестить Мейбл, которая звала в гости. Чтобы поработать в калифорнийских библиотеках над дипломом. Чтобы… просто быть там. Я написала Билли: «Лечу в июле. Без контрактов. Просто так. Осваивать ту крышу». Ответ пришёл быстро: «Самое лучшее предложение за всё время. Жду. Диван уже заказан». И вот я снова стою на балконе, но на этот раз с билетом в телефоне и лёгкостью на душе. Я не лечу покорять Голливуд. Я лечу дышать тем же воздухом, смотреть на тот же океан и разговаривать с человеком, который понимает цену и блеска, и тишины. Все эти предложения о работе — они никуда не денутся. Они будут ждать. А сейчас лето, двадцать лет, и чувство, что самые главные проекты в жизни — это не те, что делаются по контракту. Они начинаются с взгляда через зал «Долби» и обещания, скреплённого мизинцем на краю леса. И это — единственный «контракт», который мне был по-настоящему важен. Июль. Лос-Анджелес. Один день. Самолёт приземлился утром. Вместо отеля я поехала прямиком к ней. По дороге заставила таксиста свернуть к цветочному ларьку и выбрала простые жёлтые тюльпаны. С этим букетом и чемоданом я стояла у её калитки. Когда она открыла дверь — в свитере, с мокрыми волосами, — её изумлению не было предела. Я протянула цветы. — Это... мне? — она взяла их, как драгоценность. На её лице расцвела улыбка, чистая и изумлённая. — Никто мне никогда просто так цветы не дарил. Она шагнула вперёд и обняла меня, прижимая между нами тюльпаны. Это было первое настоящее объятие, без причин и поводов, кроме радости от встречи. — Спасибо. Это самое лучшее «добро пожаловать». День прошёл в ленивом, счастливом разговоре. Вечером, когда я собралась уходить, пришло уведомление об отмене брони в отеле. Я замерла с телефоном в руке. — Что-то не так? — спросила она. Я показала ей экран. Она прочитала, её лицо стало серьёзным. — Оставайся здесь, — сказала она просто, но твёрдо. — У меня есть место. Останься. Я осталась. Мы заказали пиццу, смотрели кино. Всё было легко, пока ночь не опустилась по-настоящему. Я проснулась от желания пить и, выйдя в коридор, услышала приглушённые всхлипы из её комнаты. Сердце оборвалось. Я приоткрыла дверь и увидела, как она сжалась в комок, её плечи мелко дрожали. Я села на пол у порога, не решаясь войти, чувствуя себя беспомощным свидетелем. Внезапно она с криком села на кровати, глаза полные ужаса. Я не думала. В два шага оказалась рядом, обхватила её и притянула к себе. — Всё хорошо, я здесь. Это просто кошмар, — шептала я, гладя её по спине. Она дрожала, вцепившись в мой халат. — Можешь побыть здесь? — её голос был хриплым и неуверенным. — Хорошо, — ответила я без колебаний. Я легла рядом поверх одеяла и взяла её руку. Мы не говорили больше. Её дыхание постепенно выровнялось, дрожь утихла. Я уснула, держа её холодные пальцы в своих. Утром я проснулась первой, в семь. Осторожно освободила руку, надела спортивный костюм и выскользнула на пробежку, чтобы дать ей поспать. На обратном пути купила белые пионы — тихие, утренние. Поставила их в вазу на кухне, помылась и заглянула в комнату. Она всё ещё спала. Я снова легла рядом, взяла её руку и, сама не заметив как, провалилась в лёгкий сон. Проснулась я от ощущения пустоты. Её место было пустым. Но доносился запах кофе. Я вышла на кухню. Она стояла у плиты в моей вчерашней футболке, её волосы были собраны в небрежный пучок. На столе стояли кофе, тарелки и ваза с пионами. — Привет, спящая красавица, — сказала она, обернувшись с мягкой улыбкой. — Яйца или омлет? Так за одни сутки мир перевернулся. Я прилетела с букетом тюльпанов как гостья, а проснулась на её кухне, где она готовила завтрак в моей футболке, как что-то само собой разумеющееся. Между этими двумя точками уместились цветы, объятие, отменённый отель, ночные слёзы, объятия в темноте и тихое утро. Ничего не было запланировано. Всё просто случилось. И в этом спонтанном, глубоко человечном хаосе одного дня было больше правды и близости, чем в месяцах переписки. Мы прошли через неловкость, уязвимость и заботу и вышли к этому — простому завтраку и пониманию, что какие-то границы между нами остались в прошлой ночи. Навсегда. Я фыркнула, указывая вилкой на её торс. — Кстати, это что, моя майка на тебе? Она посмотрела вниз, как бы только сейчас заметив футболку с принтом какого-то старого московского концерта, которая действительно была моей. — О, — произнесла она без тени смущения, потянув за край ткани. — Да, кажется, твоя. Она висела в ванной. Пахла чистотой и... ну, тобой. Показалась уютной. Не против? — Вполне, — я пожала плечами, скрывая улыбку. — Выглядишь в ней... аутентично. Как настоящий фанат андеграундных московских групп. — Я и есть, — она парировала с преувеличенной серьёзностью. — Особенно той, что рисует мультфильмы. У неё мерч самый лучший. — Она потянулась за тостом. — Могу не отдавать. Это теперь военная добыча. Компенсация за психологическую травму от ночных кошмаров. — Суд примет во внимание смягчающее обстоятельство в виде двух букетов, — с важным видом заметила я. — Но футболку всё же рекомендую вернуть. Или обменять на что-то равноценное. — Например? — она приподняла бровь, играя. — Например, на экскурсию по этой самой новой студии. Или на продолжение того разговора про визуальный ряд к треку. Без футболки в качестве залога я работать отказываюсь. Она рассмеялась. — Вымогательство! Я так и знала, что юристы — опасные люди. Ладно, уговорила. Футболку оставлю у себя на временном хранении. А после завтрака покажу, над чем сейчас бьюсь. И поговорим. — По рукам, — сказала я, и мы снова чокнулись чашками, будто скрепляя новую, смешную и тёплую сделку. День плавно перетёк в жаркое послеполуденье. Дверной звонок разорвал нашу ленивую идиллию — это были Зои, Клаудия и Финнеас с парой других друзей. В руках у них были сумки-холодильники с напитками и закусками. Идея стихийной pool party витала в воздухе с момента, как солнце начало палить во всю силу. — Мы тут подумали, раз у тебя гостья из снежной России, надо показать ей калифорнийский стандарт, — с ухмылкой заявила Зои, проходя мимо меня на кухню. Я быстро переоделась в удобный спортивный топ и короткие шорты — практично для плавания и, чего уж греха таить, чтобы немного позагорать. Когда я вышла к бассейну, Билли уже была там. На ней всё так же была моя серая майка с московским принтом (она явно не собиралась с ней расставаться) и её собственные потрёпанные шорты. Она сидела на краю, болтая ногами в воде, и что-то оживлённо обсуждала с Финнеасом. Вечеринка была лёгкой и неформальной. Музыка играла негромко, смех разливался по двору. В какой-то момент, когда я вылезла из воды, отряхивая волосы, ко мне подошла Клаудия. Она пристально, почти по-деловому посмотрела на мои плечи и бицепсы. — Вау, — сказала она, не скрывая восхищения. — Это впечатляет. Ты реально занимаешься? — Стараюсь, — скромно ответила я, но внутренне расправила плечи. — Это не «стараюсь», это «добилась», — поправила она. — Респект. Надо будет как-нибудь сходить вместе в зал, покажешь пару упражнений. Я согласилась, польщённая. Пока мы болтали, я заметила, как Билли, сидя неподалёку, наблюдала за нами. В её взгляде не было ревности, а скорее... тихое, одобрительное amusement, как будто она гордилась тем, что её друг заметил мою «работу». Позже, когда солнце начало клониться к закату, мы все устроились на шезлонгах и пуфах. Билли оказалась рядом со мной. Она так и осталась в моей серой майке, которая немного обвисла от влажного воздуха, и своих потрёпанных шортах. Она удобно устроилась, подтянув колени к груди, и ловила последние лучи, закрыв глаза. — Ну что, — тихо сказала она мне, пока другие спорили о каком-то новом альбоме. — Оценила калифорнийский отдых? — Оценила, — кивнула я, глядя, как закат окрашивает её волосы и контур майки в золото. — Особенно dress code. Очень... личный. Она фыркнула, не открывая глаз, но уголки её губ дрогнули. — Ага. Гостья принесла лучший мерч. Глупо было бы им не воспользоваться. Он, кстати, очень мягкий. И пахнет тобой. В хорошем смысле, — она добавила это быстро, как бы невзначай, и тут же повернула голову, чтобы посмотреть, как Финнеас что-то показывает Зои на телефоне. Я ничего не сказала, но внутри что-то ёкнуло от этих простых слов. Пахнет тобой. Она не просто надела первую попавшуюся вещь. Она выбрала её. Она замолчала, а потом добавила ещё тише, глядя куда-то в сторону бассейна: — И спасибо, что ты здесь. Не только на этой вечеринке. А... вообще. Это... добавляет правильных красок. Даже в такую простую субботу. Я посмотрела на неё — на эту девушку в моей майке, с босыми ногами, с ногтями, покрытыми слезами чёрного лака, с лицом, расслабленным в лучах заката. И поняла, что самые важные вещи — это не «Оскары» и не контракты. Это вот это: тихий разговор у бассейна, общая футболка, запах, который ты оставляешь на чужой одежде, и чувство, что твоё присутствие «добавляет красок» в чью-то жизнь. — Мне тоже, — просто сказала я в ответ, и этого было достаточно. Мы сидели так, пока не стемнело и не зажглись гирлянды вокруг бассейна. А она так и не сняла мою майку, будто это был её новый любимый предмет гардероба. И в этом был свой, странный и тёплый смысл. Вечеринка потихоньку стихла, друзья разъехались, воцарилась приятная, уставшая тишина. Я пошла в гостевую комнату, чтобы переодеться из мокрого спортивного топа в что-нибудь сухое. Сняла топ и, стоя в одних шортах, искала в сумке чистую футболку. В этот момент дверь приоткрылась без стука, и на пороге появилась Билли, что-то говоря на ходу: — Ви, ты не видела мой... — она замерла на полуслове. Её взгляд на мгновение — всего долю секунды — скользнул по моему торсу, по линии плеч, пресса, прежде чем резко устремился куда-то в угол комнаты. На её щеках вспыхнул яркий румянец, и она попятилась назад, смущённо запинаясь. — Ой! Боже, прости! Я не... я не подумала... Я спокойно повернулась к ней, не спеша натягивая чистый топ. — Всё в порядке, — сказала я ровным тоном. — Я же в раздевалках переодеваюсь постоянно. Ничего такого не увидела. Но она всё ещё стояла в дверях, смотря в пол, будто совершила что-то ужасное. — Да, конечно, просто... я не хотела вторгаться. — Не вторглась, — я натянула футболку и поправила волосы. — Ты искала свой телефон? — Что? А, да... телефон, — она пробормотала, явно не соображая, о чём говорит. Потом резко встряхнула головой. — Ладно, не важно. Он, наверное, на кухне. Извини ещё раз. И она быстро ретировалась, закрыв за собой дверь. Я осталась стоять посреди комнаты, и на гунах появилась лёгкая улыбка. Её реакция была такой... искренней. Не наигранной скромностью, а настоящим, детским смущением. И в этом был контраст с тем, как уверенно она держалась на вечеринке, как носит мою майку. Этот маленький эпизод показал ещё один, скрытый слой — её застенчивость, которая пробивалась сквозь всю её публичную уверенность. Когда я вышла на кухню, она уже сидела за столом, уставившись в свой телефон, но взгляд её был расфокусированным. Увидев меня, она снова слегка покраснела. — Нашла, — буркнула она, показывая на аппарат. — Отлично, — кивнула я, садясь напротив. — Всё в порядке? — Да, да, конечно, — она поспешно ответила, но избегала смотреть мне прямо в глаза. — Просто... давно никого не заставала в таком... неожиданном виде. Я рассмеялась. — Ну, теперь будешь знать, что я не церемонлюсь. И стучаться всё-таки стоит. — Буду, — она кивнула с преувеличенной серьёзностью, и наконец подняла на меня взгляд. В её глазах, помимо остаточного смущения, промелькнула знакомая озорная искорка. — Хотя, с другой стороны... это был довольно эффективный способ найти телефон. Я его вспомнила моментально. От шока, наверное. Мы облегчённо рассмеялись, и напряжение окончательно ушло. Но в воздухе остался лёгкий, новый оттенок. Теперь она видела меня не только как аниматора, спасателя или гостя. Она видела меня просто как девушку. И, судя по её реакции, это её не оставило равнодушной. А её смущение было милым и... многообещающим. Я облокотилась на столешницу, глядя на её всё ещё розовые уши, и не смогла удержаться от ухмылки. — А что ты так засмущалась, а? — спросила я, нарочно растягивая слова и поднимая бровь. — Тебе, что, понравилось? Она резко подняла на меня взгляд, и на её лице смешались шок, неловкость и попытка сохранить лицо. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, закрыла, потом фыркнула, отворачиваясь, но уголки её губ предательски дёргались. — О да, конечно, — сказала она с преувеличенным сарказмом, глядя куда-то в сторону холодильника. — Я, прямо, всю ночь мечтала застать тебя в раздевалке. Это был мой коварный план с самого утра. — Ну, судя по скорости реакции, план сработал блестяще, — парировала я, наслаждаясь моментом. — Ты даже говорить разучилась. Она покачала головой, но наконец повернулась ко мне, и в её глазах уже не было паники, а лишь смущённое принятие поражения. — Ладно, ладно, ты меня раскусила, — сдалась она, разводя руками. — Признаюсь. Да, я была... впечатлена. Ты же сама видишь, что ты выглядишь так, будто можешь одной левой сломать этот стол. А я... я была просто не готова к такому внезапному аттракциону «сила и грация в твоей гостевой». Это шокирует обывателя, знаешь ли. Я рассмеялась, потому что она пыталась шутить, но в её словах сквозила доля правды. Не та правда, что ей «понравилось» в пошлом смысле, а правда неожиданности и признания. Признания в том, что моё тело — это результат труда, и это её задело. — Ну, в следующий раз буду предупреждать, — пообещала я, уже мягче. — Специальная сирена: «Внимание, сейчас будет переодевание, всем чувствительным натурам — покинуть помещение». — Спасибо за заботу, — она фыркнула, но улыбка стала естественнее. — А лучше просто научи меня так отжиматься. Чтобы в следующий раз я могла хоть как-то поддержать светскую беседу, а не стоять как идиотка. — Договорились, — кивнула я. — Урок первый — завтра утром. Цена — возврат моей майки. — О, это уже слишком жестоко! — она притворно возмутилась, хватаясь за подол моей же футболки. — Ты хочешь оставить меня без лучшего предмета гардероба? — Равноценный обмен, — пожала я плечами, скрывая улыбку. — Знания за собственность. В тот момент, за этим лёгким флиртом и шутками, мы обе понимали, что границы снова сдвинулись. Её смущение, моя наглая ухмылка — всё это было частью нового, более близкого и игривого языка, на котором мы теперь могли общаться. И это было страшно, весело и невероятно интригующе.