Неизбежность

После еды они вновь прошли в комнату Кати. За окном окончательно стемнело, и только свет фонаря, пробивающийся сквозь кружащийся снег, отбрасывал на потолок дрожащие, призрачные пятна. Стенные часы мерно пробили девять раз. В комнату вошла Лилия Павловна. В её руках была аккуратно сложенная мальчишеская пижама в мелкую сине-белую полоску. Она выглядела почти новой, но фасон и ткань выдавали её возраст — она явно из другой эпохи. — Вот, нашла в шкафу, — сказала учительница, положив пижаму на край дивана. — Ещё когда Коля приезжал, осталась. Не беспокойся, всё чистое, выстиранное. Она обернулась к Кате: — Катя, надо разложить диван. Потом снова к Антону, и в её глазах мелькнула практичная забота: — Или… тебе в гостиной постелить? Только там отопление не очень, может, холодно быть. Но я одеяло тебе потеплее могу дать. Антон неловко пожал плечами, глядя на пол. Спать в одной комнате с девочкой… Да ещё и на разложенном диване, который днём был её кроватью. Это казалось слишком личным, граничащим с чем-то неловким и запретным. — Да наверное… ничего страшного. Не надо ничего стелить, я тут аккуратно, — пробормотал он. Лилия Павловна пристально посмотрела на него, словно взвешивая его смущение и практичность ситуации, и наконец кивнула. — Как скажешь. Пижама вот. Умывайся, не засиживайтесь долго. Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Антон помог Кате — скрипящим механизмом разложить широкий диван, достать из чехла в нише постельное бельё. Простынь пахла холодом и мылом, пододеяльник был прохладным на ощупь. Они молча, избегая взглядов, заправили постель, создав два отдельных «островка» под одним одеялом.

***

Антон стоял посреди тесной ванной, прислушиваясь к завыванию ветра в вентиляционной решётке. Он только переоделся в пижаму. Грубая хлопковая ткань была холодной и немного колючей, от неё пахло дешёвым порошком «Лотос» и сыростью шкафа, где она пролежала не один год. Он один раз умылся. Потом поднял взгляд на зеркало над раковиной. Покрытое сеткой мелких трещин по краям, оно отражало его бледное, исхудавшее лицо, тёмные круги под глазами и слишком большую пижаму, висевшую на нём, как на вешалке. И за его отражением, прямо за его левым плечом, в углу, куда не доставал свет от лампочки под матовым колпаком, стояла она. Алиса. Её маска лисы в полутьме казалась не карнавальной, а живой, глаза смотрели прямо в его отражение, а уголки рта будто шевелились в улыбке. Он не видел её тела, только маску, парящую в темноте. Лёд пронзил его от макушки до пяток, в груди всё сжалось, перехватив дыхание. Он вскрикнул — коротко, беззвучно, лишь воздух вырвался из горла спазмом — и отскочил назад, ударившись спиной о дверь. Рукав пижамы зацепил мокрый кран, и струйка холодной воды хлестнула ему по руке, промочив ткань. Он зажмурился, вжавшись в дверь. Её нет. Её нет. Это вода шумит, это тень от полотенца. На мгновение, на долю отчаянной, смелой секунды, он отвел взгляд в сторону — на клетку кафеля на полу. А когда, собрав всю волю, вернул его к зеркалу, там уже никого не было. Только его собственное, перекошенное от ужаса лицо. И вода из крана больше не текла. Ручка была плотно закрыта, как будто её и не открывали. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Он шагнул к раковине, неуверенно, как по тонкому льду, и открыл кран. Вода полилась с обычным, бытовым шумом. Он набрал ладони, снова плеснул в лицо, пытаясь очнуться. Потом, почти машинально, сунул руку в карман своих сложенных на крышке стиральной машины брюк. Пальцы нащупали сквозь ткань гладкий пластиковый блистер. Он достал его. В карманке, на всякий случай, он носил таблетки, которые ему выписали. «Для успокоения нервной системы», — говорила мама. Антон редко их принимал, боясь, что они сделают его сонным и беззащитным. Но сейчас страх был сильнее. Он отломил одну белую таблетку, положил на язык. Горьковатый, меловой привкус сразу разлился по рту. Он наклонился, подставил рот под струю воды прямо из-под крана и сделал несколько жадных глотков, запивая горечь. Вода была ледяной, и это немного вернуло его к реальности. Потом, тяжело дыша, он насухо вытер лицо и мокрый рукав жестким вафельным полотенцем, висевшим на крючке. Взгляд ещё раз метнулся к зеркалу — пусто. Только капли воды стекали по стеклу, искажая отражение. Собрав вещи, он на секунду замер, прислушиваясь. Из-за двери доносился приглушенный голос телевизора из гостиной и тихий смех Лилии Павловны, отвечавшей на что-то Кате. Обычные, земные звуки. Он глубоко, с дрожью в коленях, выдохнул. Галлюцинация. От усталости. От таблеток, что уже принял днём. От всего. Он повернул ручку и вышел из ванной, плотно прикрыв за собой дверь, будто запирая увиденное в там, в кафельной клетке с тусклым светом. Но холодок под лопатками и горький привкус во рту ещё долго не отпускали его, когда он возвращался в комнату, где ждала теплая постель и тихий, ровный звук чужого, но уже не такого враждебного дыхания. Он повесил свои вещи на стул в комнате и, всё ещё чувствуя неловкость, сел на край дивана, ожидая. Катя ушла в ванную. Вернулась она через десять минут. На ней были не пижама, а просторные спортивные шорты и лиловая футболка с каким-то стёршимся логотипом — одежда для сна, лишённая всякого намёка на кокетство. Её волосы были влажными на концах. Она села на диван рядом с ним, оставив между ними почтительную дистанцию в полметра. — Не стесняешься? — спросила она тихо и усмехнулась, но в усмешке не было злорадства, а лишь понимание. — Немного, — честно признался Антон. — Коля, кстати, мой племянник двоюродный. Ему сейчас уже семнадцать. Он сюда не приезжает… давно, — как будто оправдываясь за существование этой пижамы, сказала она. Произнесла это так, словно «семнадцать» — это возраст с другой планеты, до которого им с Антоном никогда не дожить. Мальчик просто кивнул. Слова кончились. Тишина в комнате стала густой, наполненной невысказанным. Они легли на диван, каждый со своей стороны, разделённые нейтральной полосой простыни. Погасили свет. В темноте ощущения обострились. Антон лежал на спине, глядя в потолок, где всё ещё танцевали отсветы метели. Он чувствовал лёгкое движение дивана, когда Катя поворачивалась на бок, слышал её неглубокое, ровное дыхание. Засыпали они медленно, под негромкий аккомпанемент ночи: заунывный вой метели за окном, мерное тиканье часов на стене, гудение и редкие щелчки работающего на кухне холодильника. Эти бытовые звуки, такие обычные и такие чужие в этом доме, стали колыбельной. Антон впервые за долгие недели не боялся заснуть. Темнота за окном была просто темнотой, а не чьим-то зловещим взглядом. Скрип за стеной — просто скрипом старого дома. Рядом дышала не призрачная угроза, а живая, раненая, но реальная девочка, которая, как и он, затаив дыхание, слушала, как бушует снаружи мир, пока они оба были временно в безопасности под одним, слишком большим одеялом. Сон накрывал его тяжёлой, тёплой волной, унося прочь от кошмаров — по крайней мере, на эту одну ночь.