Неизбежность

Через час Антон, запыхавшийся и с горящими щеками, сошёл со льда прямо в рыхлый снег у бортика. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как ноги ноют от непривычной нагрузки, а по спине стекают капли пота, мгновенно остывая под одеждой. Кружилась голова от скорости и морозного воздуха. Он стоял так недолго, вдыхая покой и усталость, но потом поднял взгляд. Он не понял, когда это произошло, но сейчас Ромка стоял рядом с Полиной. И он держал её за талию. Не грубо, не по-хулигански, а как-то... уверенно. Полина не отстранялась. Она стояла, слегка наклонив голову, и что-то говорила ему, а на её лице играла смущённая, но явная улыбка. Потом она, будто невзначай, обняла его за плечо, поправляя ему воротник куртки. Жест был коротким, почти сестринским, но в нём была такая естественная близость, от которой у Антона внутри всё тихо и окончательно опустилось. Он улыбнулся. Искренне, по-дружески. Ну что ж, здорово. Рома — свой, сильный, тут всё понятно. И Полина, видимо, не стала разводить трагедию из-за его, Антона, отказа или своей обиды. Всё встало на свои места. Было даже хорошо за них. По крайней мере, он пытался себя в этом убедить. Он сел на холодное бревно и стал развязывать шнурки на прокатных коньках. Пальцы замёрзли и плохо слушались. «Хватит с него на сегодня», — подумал он, и это была не злость, а глубокая, всепоглощающая усталость. Усталость от попыток быть там, где его, в общем-то, и не ждали. От необходимости выбирать, когда любой выбор казался неверным. От этого вечного чувства, что он опоздал, недотянул, оказался не на той стороне. Он снял коньки, и холод моментально сковал промокшие ноги. Встал, пошёл к будке дяди Васи, чтобы сдать прокат. Со спины он слышал сдавленный смех Полины и басистый голос Ромы. Они уже собирались, видимо. Антон не оборачивался. Ему нужно было вернуть коньки, и потом... потом идти домой. Одному. С контейнером для Кати в кармане, который теперь казался не предлогом, а единственным оправданием для завтрашнего дня. Всё остальное — этот каток, эта прогулка, эта странная попытка вернуть что-то из прошлого — было закончено. И в этом не было ничьей вины, кроме его собственной, за то, что он вообще на всё это согласился. Антон вернул коньки в будку. Выйдя, он увидел, что Полина и Рома всё ещё катаются. Теперь они уже держались за руки, делая широкие, синхронные круги, и их смех звенел в морозном воздухе чистым, чужим Антону звуком. Бяша сидел на том же бревне, уже без коньков, скучая и переминаясь с ноги на ногу, очевидно, ожидая, пока главарь наиграется. Антон подошёл к нему. — Бяш, я домой, — сказал он тихо. — Передашь им. Бяша лишь кивнул, лениво махнув рукой: — Ага. Антон пошёл прочь от катка, не оглядываясь. Он дошёл обратно до школы, остановился на пустынном, заснеженном дворе. И задумался. Домой? В ту тишину, где ждали только нарисованный портрет Кати в блокноте и Оля? Туда, где всё напоминало о том, кем он был до гаражной истории, и о том, кем он уже никогда не станет? Вместо того чтобы развернуться и пойти по привычной дороге домой, на окраину, к лесу, Антон сделал неожиданный даже для самого себя выбор. Он повернул и пошёл по дороге, ведущей в центр посёлка. По той самой дороге, по которой он не давно шёл к Кате. Его ноги, ещё дрожащие от усталости после коньков, теперь несли его вперёд твёрдо и решительно. В кармане его куртки лежал тот самый синий контейнер. Он не думал о том, что скажет, если откроет Лилия Павловна. Не думал о возможных вопросах, о неловкости. Он просто шёл, проваливаясь в сугробах, и с каждым шагом чувствовал, как внутри что-то выпрямляется. Это был не порыв героя, а тихое, упрямое выполнение простого долга. Он должен был вернуть контейнер. Он дал себе слово. И теперь шёл его исполнять, потому что в этом маленьком, бытовом обещании было больше чести и смысла, чем во всей сегодняшней поездке на каток. Снег снова начинал кружить в воздухе, предвещая новую метель. Но Антон уже не боялся темноты или дороги. Он шёл в дом Кати, и в этом движении была какая-то новая, хрупкая, но настоящая определенность.